Марья смутилась, покраснла, но тотчасъ-же нашлась и отвчала:

— Нтъ, барыня, что вы! Точно что я сейчасъ выпила малость отъ сосдки, именинницы., а только это не отъ меня самой пахнетъ. Это отъ ногъ, сударыня… Я ноги натираю водкой, потому что у меня, ваше превосходительство, ревматизмъ въ ногахъ… Только водкой и спасаюсь. А пить — зачмъ-же?..

— Ну, смотрите. Будьте осторожны. Мы завдомо пьющимъ людямъ не помогаемъ.

— Боже избави, барыня… Что вы… Это отъ ногъ. За уголокъ-то, барыня, можно разсчитывать получить?

— Нтъ, нтъ. Что-нибудь ужъ одно: или сапоги, или за уголъ. Вы просите сапоги — сапоги и получите. Да наконецъ вы у меня и на замчаніи… Этотъ глазъ… Этотъ запахъ… Вдь я не могу проврить. Дайте мн гд-нибудь къ столу приссть, чтобъ я могла въ записную книжку записать, — обратилась барыня къ квартирной хозяйк.

— Въ кухню, ваше превосходительство, пожалуйте, — засуетилась Анна Кружалкина. — У меня тамъ столъ чистый… Сейчасъ только съ мыломъ и пескомъ вымыла.

— Ко мн, барыня, пожалуйте въ уголокъ, — приглашала Марья. — У меня тоже есть столъ…

Об женщины повели барыню изъ комнаты Охлябиной. Сзади слдовалъ лакей, за лакеемъ Охлябиха.

— А мн-то, сударыня, какъ-же быть? — заунывно спрашивала Охлябиха. — Я двченонк сапоги просила, а махонькому мальчику фуфаечку и чулочки.

— Получите, получите. Ваша просьба можетъ быть уважена. Я вызову васъ къ себ повсткой, и вы получите отъ меня билетъ на полученіе изъ лавки сапогъ, фуфайки и чулокъ.

— Нельзя-ли, благодтельница, и мн чулки въ придачу къ сапогамъ для мальченки? — клянчила Марья. — Вдь какіе холода-то стоятъ.

— Хорошо, хорошо. И эта просьба ваша можетъ быть удовлетворена.

Барыня подсла въ кухн къ столу, кинула изъ бархатнаго ридикюля изящную сафьянную книжечку съ золотымъ обрзомъ и стала въ нее записывать показанія Марьи.

— Кренделькова… — говорила она, записывая. — Вдова… живетъ въ углу… Трое дтей… невоздержна… Давно вы вдовете, Кренделькова?

— Я-то? Да ужъ лтъ десять, сударыня, — отвчала Марья и потупилась.

— А кто былъ вашъ мужъ?

— Да онъ разное… Больше поденно на работу ходилъ. Фабричный, сударыня, пишите: фабричный.

— Хорошо. Фабричный. А водку, Кренделькова, я вамъ совтую бросить. Вдь ужъ вашъ подбитый глазъ прямо указываетъ. Конечно, я признаю, что бдность, общество дурное васъ наталкиваетъ, холодъ…

— Увряю васъ, сударыня, что я поскользнулась на лстниц.

— А теперь вы, Охлябина… — продолжая писать, сказала барыня. — Вдова?

— Настоящая вдова, ваше превосходительство. По паспорту даже вдова, — гордо произнесла Охлябина, натягивая платокъ на животъ.

— При себ, Охлябина, у васъ только двое дтей? Двое… Ну, а остальное у васъ есть въ прошеніи. Могу вамъ сообщить, что вашъ дворникъ атестовалъ васъ, какъ вполн трезвую женщину.

Охлябина поклонилась.

— За комнатку-то, сударыня-барыня, вы за меня заплатите? Вдь ужъ у меня ни кругомъ, ни около… — проговорила она.

— Этотъ вопросъ мы оставимъ открытымъ. Вдь ужъ вы согласились на сапоги, фуфайку и чулки.

— Бдность-то наша, ваше превосходительство. — Хоть-бы на кофеишко съ вашей милости? — жалобно заговорила Охлябина.

— Вотъ вамъ по пятидесяти копекъ… Это я отъ себя… Будьте только трезвы… Не пейте вина и пива. Трезвость прежде всего… Охлябиной и Крендельковой. Подпишитесь.

Барыня положила на столъ рубль.

Барыня сбиралась уже уходить изъ кухни Анны Кружалкиной, но въ кухню съ лстницы начали пробираться угловыя жилицы изъ другихъ квартиръ. Отъ квартирныхъ хозяекъ, бывшихъ на двор и спорившихъ о дровахъ, когда мимо нихъ проходила барыня, жилицы узнали, что пріхала на ихъ дворъ барыня-благотворительница и прошла въ квартиру Кружалкиной. Это были все жилицы, подавшія передъ предстоящимъ Рождественскимъ праздникомъ прошенія въ разныя общества. А такія прошенія подали поголовно жилицы путь ли не всего двора. Отъ кучера, сидвшаго на козлахъ кареты барыни у воротъ на улиц, было узнано, что барыня эта княгиня Соховская, заправительница пособіями бднымъ. Отъ какого именно общества пріхала княгиня, жилицы, подавшія прошенія, не знали, но все-таки бросились осаждать ее просьбами. Тутъ была очень древняя, сморщенная старуха, облеченная въ рваную наваченную ветошь, съ головою, прикрытой капоромъ, затмъ очень тощая женщина среди ихъ лта въ послднихъ мсяцахъ беременности въ линючемъ короткомъ ситцевомъ плать и валенкахъ, пожилая женщина въ черномъ, когда-то порядочномъ шерстяномъ плать, съ оборванными сборками у юбки и совершенно измочалившимся басономъ на груди.

Старуха въ ватной ветоши тотчасъ-же повалилась барын въ ноги, такъ что та даже испуганно попятилась.

— Благодтельница, заступись! — завопила она со слезами. — Въ пять мстовъ подавала прошенія и до сихъ поръ никакого толку. Ваше сіятельство, заступись.

Старуха схватила княгиню за юбку.

— Стойте, стойте!.. Кто вы такая? Что вамъ? — съ тревогой въ голос спрашивала барыня.

— Солдатка, милостивица, николаевская солдатка. Въ пять богадленъ поданы мои сиротскія прошенія, вотъ уже лтъ семь-восемь поданы — и до сихъ поръ никакого ршенія. Заступись…