Съ воспоминаніемъ объ этомъ любимомъ учител у меня соединено воспоминаніе о катастроф, посл которой я распростился съ пансіономъ и которая открыла моимъ родителямъ глаза на это милое заведеніе. Эта исторія является новымъ доказательствомъ нашей распущенности. Я сыгралъ въ ней печальную роль героя… Впрочемъ, вся вина за мое геройство, какъ мн кажется, должна опять-таки лечь на пансіонское воспитаніе. Дло было вотъ какъ:

Нашъ бдный Ивановъ, слабый характеромъ, не вынесъ, очевидно, житейскихъ невзгодъ и кончилъ болзнью большинства подобныхъ ему людей, то-есть запоемъ. Болзнь эта одолвала его все больше и больше, все чаще и чаще приходилось ему манкировать въ класс. Иногда же онъ хоть и являлся, но уже не въ своемъ вид, съ распухшимъ краснымъ лицомъ, съ трясущимися руками и ногами. Онъ начиналъ разсказывать, увлекался, говорилъ чудесно, и вдругъ останавливался, запинался, путался въ словахъ. Раза три онъ даже заснулъ въ класс.

Въ это время онъ преподавалъ намъ уже три года, со второго класса и до конца четвертаго, сумлъ пріохотить насъ почти всхъ, за исключеніемъ только нкоторыхъ армянъ да двухъ нмчиковъ, къ своему предмету.

Надзиратели то и дло доносили Тиммерману о томъ, что господинъ Ивановъ является въ четвертый классъ «не способнымъ къ преподаванію». Наконецъ, Тиммерманъ лично убдился въ этомъ и имлъ съ Ивановымъ тайное объясненіе. Недли три прошли благополучно. Но вотъ бдный Александръ Капитонычъ не удержался — снова запилъ. И вдругъ по четвертому классу разнеслась всть, что Иванова больше не будетъ, что «нанятъ» новый учитель, Ивановъ же до конца года остается только въ маленькомъ класс, потому что Тиммерманъ сразу все-же не хочетъ его совсмъ выгнать.

Такъ оно и было. Въ слдующій часъ исторіи вмсто Иванова въ нашъ классъ явился Тиммерманъ въ сопровожденіи какого-то прилизаннаго, приличнаго господина съ бритыми усами и подбородкомъ, съ расчесанными черными бакенбардами и проборомъ по середин.

— M-m… mes enfants! — воскликнулъ Тиммерманъ. — Это господинъ Решманъ, преподаватель исторіи. Онъ замнитъ въ вашемъ класс господина Иванова.

Затмъ Тиммерманъ обратился къ Решману, что-то вполголоса сказалъ ему по-нмецки, и умчался изъ класса, потирая себ носъ и будто боясь погони.

Весь классъ хранилъ глубокое молчаніе. Решманъ взошелъ на каедру, слъ, посмотрлъ журналъ, улыбнулся и сказалъ на не совсмъ правильномъ русскомъ язык:

— Изъ вашихъ отмтокъ я вижу, господа, что вы занимаетесь очень исправно; впрочемъ, можетъ быть, прежній учитель вашъ былъ черезчуръ снисходителенъ.

Легкій, почти неуловимый гулъ пронесся по ученическимъ скамьямъ и замеръ.

— Особеннаго снисхожденія отъ меня не ждите, — продолжалъ учитель: — я буду только справедливъ, только справедливъ! Теперь же я начну съ того, что разскажу вамъ урокъ къ слдующему классу.

Онъ вынулъ изъ кармана тетрадь и принялся читать по ней. Читалъ онъ монотонно, скучно, и при чтеніи еще рзче выказывалось его неправильное произношеніе. Раздалось нсколько громкихъ звковъ. Решманъ не обратилъ на это никакого вниманія, дочиталъ до конца класса, потомъ сошелъ съ каедры, кивнулъ головою и степенно, важно вышелъ.

Это былъ послдній урокъ въ тотъ день; пансіонеры должны были идти пить чай, а мы, приходящіе, расходились и разъзжались по домамъ. Но на этотъ разъ никто изъ четвертаго класса какъ-то не спшилъ въ столовую, вс мялись на своихъ мстахъ, въ смущеніи и нершительности; даже армяне — и т не трогались.

— Господа! — вдругъ крикнулъ я, чувствуя, какъ у меня что-то подступаетъ къ горлу. — Что-жъ это такое? неужели мы допустимъ?! Неужели мы ничмъ не выразимъ нашего уваженія кт Александру Капитонычу и такъ и склонимся передъ этимъ Решманомъ, который даже не уметъ говорить по-русски, читаетъ по тетрадк и еще сразу, не зная насъ, начинаетъ грозить намъ?!

Мгновенно вокругъ меня образовалась густая толпа товарищей.

— Конечно, нтъ… это Богъ знаетъ что такое!.. И такъ вдругъ, почти передъ экзаменомъ, вдь, всего меньше мсяца остается… это такое оскорбленіе Иванову! — кричали со всхъ сторонъ.

— Что же ты думаешь, Веригинъ?

Я, собственно говоря, ничего еще не думалъ; но нужно было отвтить — и я, не задумываясь, сказалъ:

— Прежде всего сдлаемъ складчину и поднесемъ Александру Капитонычу какую-нибудь вещь на память о насъ и въ знакъ нашей любви къ нему и уваженія. Согласны вы съ этимъ?..

— Согласны! согласны! — хоромъ отвчалъ весь классъ.

— Затмъ, — продолжалъ я, разгорячаясь: — Решмана этого нужно осадить, такъ, чтобы онъ много о себ не думалъ; такого учителя, который не уметъ преподавать, намъ не нужно! докажемъ ему, что у него мы не хотимъ учиться.

— Отлично, отлично! Такъ, конечно! — кричалъ классъ.

— Завтра сговоримся, — ршилъ я, увидя, что въ дверь входитъ надзиратель.

Все стихло, пансіонеры устремились въ столовую пить чай. Я ухалъ домой взволнованный, въ нервномъ возбужденіи.

На слдующія день все было ршено въ подробностяхъ. Прежде всего классъ собралъ довольно значительную по нашимъ средствамъ сумму, и большинство голосовъ высказалось за то, чтобъ былъ заказанъ красивый перстень съ вырзанными внутри словами: «Уважаемому А. К. Иванову отъ четвертаго класса».