У меня такъ и застучало сердце. Я вздрогнулъ, себя не помня, перескочилъ черезъ скамью и кинулся къ Тиммерману. Тотъ взялъ меня за руку, вывелъ изъ класса, подвелъ къ окну корридора и подалъ мн письмо.

— Voici… lisez, mon enfant!

Сердце замерло, мучительное предчувствіе охватило меня… Руки такъ дрожали, что я едва былъ въ состояніи распечатать письмо, пробжалъ его глазами и нсколько мгновеній стоялъ, весь застывшій отъ отчаянія и ужаса.

Все кончено… Мама пишетъ, что детъ сегодня въ Петербургъ, она не прідетъ проститься, чтобы не отвлекать меня отъ уроковъ… Общаетъ скоро вернуться…

Письмо выпало изъ рукъ моихъ. Ноги подкашивались и я зарыдалъ, громко, безумно, захлебываясь слезами, порываясь бжать куда-то. Тиммерманъ крпко держалъ меня за руку и, наконецъ, врно выйдя изъ терпнія, даже крикнулъ: „Silense!“, но вдругъ опомнился и прибавилъ:

— М-m… mon enfant, calmez-vous, soyez raisonable!

Однако, успокоить меня теперь было трудно. Я уже не владлъ собою. Тиммерманъ отвелъ меня въ свой кабинетъ, усадилъ какъ разъ противъ скелета, заставилъ выпить воды, а потомъ, видя, что ничего не помогаетъ, ушелъ и вернулся съ женою.

Мадамъ Тиммерманъ начала говорить что-то и гладила меня по голов, но я почти не замчалъ ея присутствія.

Мало-по-малу рыданія мои все же утихли. Я сидлъ, время отъ времени вздрагивая и безсмысленно глядя передъ собою, прямо на оскаленные зубы скелета.

Тиммерманы, врно, убдились, что увщанія ихъ подйствовали и, разршивъ мн остаться этотъ часъ здсь, въ комнат, чтобы окончательно успокоиться, оба они вышли и заперли за собою дверь.

Я остался одинъ съ неотвязной, какъ камень давившей мыслью, что все кончено, что я покинутъ, такъ же покинутъ, какъ Алексевъ. Теперь ужъ не было слезъ, оставалась безысходная тоска, и холодъ, мучительный внутренній холодъ совсмъ леденилъ меня. Я сидлъ неподвижно, уныло опустивъ голову, и все глядлъ на зубы скелета.

Когда я окончательно пришелъ въ себя и понялъ, что судьба моя совершилась, я вдругъ какъ-то весь внутренно встряхнулся. Слезы мои высохли. Я ршился терпливо выносить все, а главное, никому не показывать виду, что мн такъ тяжело, такъ тоскливо, такъ больно. Мн даже стыдно стало за малодушіе, за то, что я не удержался и такъ плакалъ, а главное — передъ Тиммерманомъ и его женою.

Я вернулся въ классъ и началъ упорную борьбу со своими мыслями и чувствами. Вотъ эти мысли и чувства увлекаютъ меня туда, домой, за матерью… Но я сейчасъ же ихъ останавливалъ, напрягалъ вс усилія воли, заставлялъ себя видть, слышать и понимать окружающее и даже имъ интересоваться. Это было мн очень, очень трудно, но я все же продолжалъ бороться…

Наконецъ, въ этотъ же день, мн помогли обстоятельства — Тиммерманъ далъ мн первый урокъ латинскаго языка. Пришлось напрячь все свое вниманіе и приняться уже за новую, тоже очень трудную борьбу. Во второмъ класс (куда по своимъ познаніямъ я былъ принятъ) латинскій языкъ преподавался, такъ сказать, на нмецкомъ язык, то-есть вс объясненія грамматическихъ правилъ и переводы длались по-нмецки. Тиммерманъ не захотлъ принять въ разсчетъ, что я нмецкаго языка почти не зналъ, и мн пришлось справляться съ довольно сложной задачей изучать незнакомый языкъ посредствомъ незнакомаго же языка.

Но у меня были хорошія способности, еще не заморенная, свжая, дтская память. Я принялся за работу — эта работа помогала мн забываться, и хотя отъ нея оставался туманъ въ голов и нервная усталость, но я не обращалъ на это вниманія. Я видлъ только, что время идетъ скоро, что вотъ осталось всего два дня до субботы.

Пришла и суббота. Пансіонеровъ распускали въ двнадцать часовъ. За мною пріхалъ дядя. Я наскоро собралъ нужныя для понедльника книги, и, пока халъ домой, мн казалось, что я никогда не доду. Вмст съ этимъ меня наполнила такая радость, мн стало такъ весело, что и въ голову даже не пришло открыть душу дяд и передать ему обо всхъ испытанныхъ мною терзаніяхъ.

— Ну что, Ганекъ, не соскучился, хорошо теб было? больно тебя драли? — спрашивалъ дядя.

Но я даже ничего не отвчалъ ему, а въ свою очередь спрашивалъ на сколько времени ухала мама, что дома, вс-ли здоровы?..

Бабушка, увидя меня, такъ и всплеснула руками.

— Ганя, батюшка, да въ какомъ это ты вид?.. На что это похоже?.. Да ты, никакъ, цлую недлю не умывался? — повторяла она, оглядывая меня.

Сама она была воплощеніемъ чистоты и всякаго порядка, а я могъ изумить кого угодно. Я объяснилъ бабушк, какимъ образомъ умывался вс эти дни.

— Нтъ, это такъ нельзя! — сказала она. — Завтра же я поду къ Тиммерману…

Я хотлъ бжать отыскивать сестеръ и брата, но оказалось, что они гуляютъ. Тотчасъ же бабушка велла приготовить ванну, и когда дти вернулись съ прогулки, я уже былъ вымытъ, причесанъ и одтъ.

Я еще въ пансіон думалъ о томъ, какъ это будетъ хорошо увидаться съ дтьми, какъ я буду имъ разсказывать все, все, въ какой ужасъ они придутъ отъ того, что пришлось мн пережить. И вотъ ничего этого не случилось. Я сразу замтилъ, что дти встртили меня равнодушно и даже ни о чемъ не спросили, а когда я сталъ передавать сестр Вр свою одиссею, она вдругъ перебила меня замчаніемъ, что я наврно все это выдумываю, что, конечно, ничего такого не можетъ быть и что ей вообще, вовсе не интересно знать, какъ живутъ и что длаютъ мальчики въ пансіон. Я обратился къ младшимъ дтямъ, но они убжали, и я почувствовалъ себя, пожалуй, еще боле одинокимъ, чмъ въ пансіон.