Я разломилъ свой розанчикъ и съ радостью замтилъ, что онъ не только свжій, но даже почти теплый. Я сълъ его мигомъ, выпилъ залпомъ кружку, не разбирая, что такое пью.

— Хочешь? — сказалъ Алексевъ, подавая мн половину своего розанчика.

— Нтъ! нтъ! — сконфуженно отвчалъ я.

— Да, вдь, я все равно сть не стану, мн сть совсмъ не хочется.

— Правда?

— Конечно, правда!

Я не въ силахъ былъ отказаться.

Посл чая ученики вернулись въ классы для приготовленія уроковъ, которое длилось до восьми часовъ. Въ восемь часовъ былъ ужинъ, состоявшій изъ каши размазни, совсмъ почти не масляной, и чего-то безформеннаго, темнаго и приготовленнаго изъ кусочковъ варенаго мяса и соуса, очень пахнувшаго лукомъ. Но я ничего не лъ за ужиномъ. Я вспомнилъ, что у меня въ узл въ спальн есть «състное», какъ сказала Дарья.

Посл ужина на три четверти часа передъ сномъ пансіонеры собрались въ рекреаціонной зал и вотъ тутъ-то я, совсмъ утомленный, потрясенный всми нежданными и разнообразными впечатлніями, уныло сидлъ въ углу на скамейк.

Алексевъ исчезъ, его нигд не было видно. Я сидлъ, мучительно чувствуя свое полное одиночество. Весь этотъ шумъ и гамъ, вс эти мелькавшія мимо меня фигуры казались мн какъ-то далеко.

Но вотъ мн будто что-то стукнуло въ голову. Я очнулся. Опять ударъ. Незнакомый мн мальчикъ изъ другого класса, старше меня возрастомъ, широкоплечій и коренастый, съ торчавшими во вс стороны волосами, съ дерзкимъ выраженіемъ лица и выдвинутою впередъ нижнею губою, намревался нанести мн третій ударъ.

Я вскочилъ со скамьи.

— За что вы меня?! Что я вамъ сдлалъ?! — изумленно, ничего не понимая и только чувствуя сильную боль, спросилъ я.

— А, ты еще разговаривать!

Крпкій кулакъ шарахнулъ меня по спин. Кровь бросилась мн въ голову, недоумніе, обида, боль — все это разомъ какъ-то прилипло къ сердцу, отозвалось по всму тлу нервнымъ трепетомъ. Себя не помня, кинулся я на моего неожиданнаго противника и въ свою очередь принялся колотить его куда попало. Я уже не чувствовалъ получаемыхъ ударовъ, ничего не видлъ и опомнился только тогда, когда надъ самымъ ухомъ раздался рзкій голосъ:

— Eh bien, finirez-vous?!..

Чья-то рука меня встряхнула. Передо мною былъ надзиратель французъ, Дерондольфъ. Я уже зналъ отъ Алексева, что это самый злой изъ всхъ надзирателей и что его ученики, неизвстно почему, называютъ: «monsieur Derondolf ci-devant double chien».

Въ пансіон существовала легенда, что Дерондольфъ былъ барабанщикомъ въ Севастопольскую кампанію, попался въ плнъ къ русскимъ и вотъ теперь очутился надзирателемъ. Какъ-бы-то ни было, во всемъ пансіон нельзя было найти ни одного воспитанника, который-бы хоть сколько нибудь симпатично относился къ этому человку: его ненавидли вс безъ исключенія и онъ положительно находилъ удовольствіе наказывать мальчиковъ, иногда безъ всякой вины.

Ему было уже лтъ пятьдесятъ; небольшой, сутуловатый, на голов мало волосъ, жидкія бакенбарды, изрытое морщинами лицо, нависшія брови; подъ черными мрачными глазами большіе мшки, беззубый ротъ. Говорилъ онъ съ какимъ-то присвистомъ и время отъ времени прищелкивая языкомъ.

— Votre nom? — грозно спросилъ меня Дерондольфъ.

Но у меня еще сыпались искры изъ глазъ. Курточка моя была растегнута, воротничекъ измятъ и надорванъ. Я дрожалъ всми членами и не могъ выговорить ни слова. Тутъ подскочилъ какой-то мальчикъ изъ второго класса и объяснилъ, что я новенькій — Веригинъ.

Дерондольфъ вынулъ свою записную книжку и что-то въ ней отмтилъ.

— Завтра безъ обда! — объявилъ онъ мн и потомъ произнесъ по слогамъ:

— V`e-ri-guine… quel nom barbare! И при этомъ глупо усмхнулся своимъ беззубымъ ртомъ.

Мальчики громко захохотали.

— Ah! voua parlez russe!

Дерондольфъ быстро обернулся въ ту сторону, откуда раздался смхъ. Но мальчики кинулись въ разсыпную.

— Qui а ri? Qui а parl'e russe? — съ ожесточеніемъ, присвистывая и прищелкивая, повторялъ французъ, топоча отъ злости на мст.

Никто не отозвался. Одинъ только я стоялъ передъ нимъ, продолжая вздрагивать.

Дерондольфъ вдругъ заложилъ руки за спину и крикнулъ въ носъ:

— Pri`ere!

Въ зал все смолкло. Одинъ изъ учениковъ старшаго класса прочелъ вечернюю молитву, и вс стали расходиться по дортуарамъ.

Войдя въ спальню, я увидлъ слдующую картину. На стол горла лампа, у которой сидлъ и что-то писалъ высокій, стройный юноша лтъ семнадцати, совершенный блондинъ съ красиво вившимися обильными волосами и едва пробивавшимися золотистыми усиками. Онъ такъ былъ углубленъ въ свое писаніе, что даже не обернулся къ отворенной мною двери. Другой юноша, маленькій, толстенькій, ежесекундно чихавшій и сморкавшійся, очевидно страдавшій сильнымъ насморкомъ, ходилъ взадъ и впередъ по комнат. Онъ былъ некрасивъ, обстриженъ подъ гребенку, съ маленькими глазками, съ мясистымъ носомъ, теперь еще вдобавокъ припухшимъ отъ насморка. Третій юноша — черноволосый, съ длиннымъ худымъ лицомъ и какъ-бы нсколько провалившимся ртомъ, очень старообразный, лежалъ задравши ноги на кровати и напвалъ что-то фальшивымъ голосомъ. Наконецъ, четвертый — неуклюже сидвшій на корточкахъ передъ открытой печкой дверцей, неистово затягивался папиросой, стараясь пускать дымъ въ печку. Печка помщалась недалеко отъ стола, и свтъ лампы, прикрытой широкимъ абажуромъ, прямо падалъ на курившаго юношу.

Мн бросилась въ глаза большая голова съ торчащими жесткими волосами, мясистое прыщеватое лицо, съ толстыми губами и носомъ.

Когда я вошелъ и, запирая дверь, нечаянно хлопнулъ ею, этотъ юноша быстро и пугливо обернулся, искусно пряча папироску въ рукавъ. Но убдясь, что опасности нтъ, онъ снова изо всхъ силъ затянулся раза три, потомъ бросилъ окурокъ въ печку и тихонько заперъ дверцу. Затмъ онъ всталъ на ноги и оказался огромнымъ, неуклюжимъ малымъ, въ очень короткомъ и узенькомъ пиджак, который еще боле выставлялъ на показъ его длинныя ноги съ широкими ступнями и какъ-то странно болтавшіяся руки.