что-то долго Марка нету...

Сохрани нас Боже, —

он в пути не заболел ли,

вернуться не может?»

Заплакала работница,

еле-еле встала

из-за стола.

«Катерина!

Не та уж я стала:

состарилась, силы нету

на ноги подняться.

Тяжко, Катря, в чужой хате

смерти дожидаться».

Захворала, несчастная.

Уж и причащали

и соборовали Ганну,

да легче не стало.

Возле хаты Трофим старый

как убитый бродит.

Катерина ж от болящей

на шаг не отходит;

День и ночь она над Ганой

очей не смыкает,

А сычи на крыше ночью

худое вещают.

Ни минуты болящая

покоя не знает,

все расспрашивает Катрю:

«Катруся родная!

Что, Марко не воротился?

Ох, если б я знала,

что дождусь его, увижу,

может, легче б стало».

Идет Марко с чумаками.

Идет, распевает,

не спешит, волов пастися

в степи отпрягает.

Везет Марко Катерине

сукна дорогого.

Шелком шитый пояс красный

для отца седого.

Красный с белою каймою

платочек для Ганны,

А еще ей на очипок

парчи златотканой.

А для деточек сапожки,

фиг и винограду,

а всем вместе им — красного

вина из Царьграда

ведра три везет в бочонке,

доброй икры с Дона, —

всего везет, да не знает,

что творится дома.

Идет Марко, не горюет.

Пришел — слава Богу!

И ворота отворяет,

и молится Богу.

«Слышишь ли ты, Катерина?

Марко воротился!

Беги встречать. Скажи ему,

чтоб поторопился!..

Слава тебе, Христе-боже!

Дождалась насилу!» —

и Отче наш тихо-тихо,

как сквозь сон, твердила.

Старик волов распрягает

и ярма снимает

узорные. А Катруся

Марка обнимает

«Где же Ганна? Не спросил я

про нее ни слова...

Да жива ли?»

«Жива, Марко,

только нездорова,

худо ей. Пойдем скорее,

пока распрягает

отец. Давно тебя, Марко,

Ганна ожидает».

Пошел Марко с Катериной

и стал у порога

испуганный... Ганна шепчет:

«Слава... слава Богу!

Иди, Марко... Слышишь, Катря,

ты выйди, родная:

расспросить его должна я,

поведать, что знаю».

Тихо вышла Катерина,

а Марко к постели

подошел и наклонился.

Ганна молвит ело:

«Марко, в лицо погляди мне,

видишь, какой стала.

Я не Ганна, не наймичка, я...»

И замолчала.

Марко плакал и дивился,

вновь глаза открылись,

грустно, грустно поглядела —

слезы покатились.

«Прости меня. В чужой хате

свой век прожила я...

Прости меня... я, сыночек,

твоя мать родная».

И умолкла...

Марко обмер,

земля содрогнулась.

Очнулся он... к ней — к родимой,

а мать уж заснула!

За горами горы, тучами повиты,

засеяны горем, кровью политы.

Спокон веку Прометея

там орел карает.

Что ни день долбит он ребра,

сердце разбивает.

Разбивает, да не выпьет

крови животворной —

вновь и вновь смеется сердце

и живет упорно.

И душа не гибнет наша,

не слабеет воля,

ненасытный не распашет

на дне моря поля.

Не скует души бессмертной,

не осилит слова,

не охает славы Бога,

вечного, живого.

Не нам с тобой затеять распрю!

Не нам дела твои судить!

Нам только плакать, плакать, плакать

и хлеб насущный замесить

кровавым потом и слезами.

Кат издевается над нами,

а правде — спать и пьяной быть.

Так когда ж она проснется?

И когда ты ляжешь

опочить, усталый Боже,

жить нам дашь когда же?