в кандалах скелеты!

Если б в форменных, тогда бы

хотя пригодились...

Засмеялись... А исправник

чуть-чуть не взбесился,

Нечем ему, вишь, разжиться;

а уж как трудился!

Он и день и ночь старался, —

в дураках остался.

Уж ему бы только в руки

тот Богдан попался, —

в рекруты его забрил бы;

не мани обманом

Правительство! Рвот и мечет.

Словно одурманен.

Яременка в рыло тычет,

бранью осыпает

весь народ, да и на нищих

моих налетает.

«Вы что делаете, плуты!»

«Мы, смотрите, пане,

распеваем о Богдане...»

«Я вам дам Богдана!

Мошенники, дармоеды!

И песню сложили

Про такого ж мошенника...»

«Да нас так учили...»

«Я научу! Эй, всыпать им!»

Взяли, разложили

да попарили в царевой,

непрохладной бане.

Вот какой дала барыш им

Песня о Богдане!

Так подвал Богданов малый

тогда раскопали;

а большого подземелья

и не доискались.

Стоит в селе Субботове

на горе высокой

надмогильник Украины,

широкий, глубокий.

Это церковь Богданова:

там-то он молился,

чтоб москаль добром и лихом

с казаком делился.

Мир душе твой, Богдане!

не так оно сталось:

царских слуг объяла зависть,

всё поразоряли, —

вкруг курганов наших рыщут,

роют, деньги ищут,

погреба твои разрыли,

да тебя ж ругают,

что они трудились даром!

Так-то вот, Богдане!

И тоскует Украина

сиротой бессильной!

Вот тебе и благодарность:

церковь-надмогильник

даже некому поправить!

Вот ту Украину,

что в былые дни с тобою

шляхту задавила, —

байстрюки Екатерины

саранчой покрыли.

Так-то сталося, Зиновий,

с Алексеем дружный!

Всё приятелям ты отдал,

им-то что же нужды!

Говорят, слышь, что все наше

искони здесь было,

только мы сдавали, чтобы

татарва кормилась

да поляки!.. Так, быть может!

Пускай и так будет!

Так смеются ж над Украйной

и чужие люди!

Нет, чужие, вы не смейтесь!

Церковь-надмогильник

рухнет, и тогда над нею,

и доброй и сильной,

вновь восстанет Украина,

свет правды засветит,

и помолятся на воле

невольничьи дети!..

Воскресенье утром рано

поле крылося туманом,

и склонилася в тумане,

словно тополь, на кургане

молодица молодая.

Что-то к сердцу прижимает,

горько плачет, причитает:

«Ой, туман мой, ненастье,

мое горе-злосчастье!

Отчего меня не скроешь

от беды-напасти?

Что меня ты не задавишь

и в землю не вдавишь?

Отчего мне тяжкой доли

веку не убавить?

Нет, не дави, туман белый!

Укрой только в поле,

чтоб не знал никто, не видел

горькой моей доли!...

Я не одна: есть у меня

отец и мать в хате...

Есть у меня... туман белый,

туман милый, братец!...

Есть сыночек некрещеный,

сынок мой родимый!

Не я тебя крестить буду

на горе, любимый.

А чужие крестить будут,

я и не узнаю,

как звать сына... Дитя мое!

Богатой была я...

Не брани! Молиться стану,

слезами своими

счастья вымолю у неба

для тебя, родимый!»

Пошла полем, рыдаючи,

в тумане таилась,

и сквозь слезы тихонечко

запела уныло,

как вдова в Дунае синем

детей схоронила:

«У кургана-могилы

вдова в поле ходила,