Опять этот фонд. Лейтенант протянул Белланже лист бумаги формата А4:

— Вот одна из карт, составленных по данным о метеоусловиях после катастрофы и пересланных мне мейлом. Самыми темными пятнами обозначены места, где наиболее велика вероятность содержания цезия в почве. Как видите, таких мест много. Самые большие темные пятна лежат на территории России, Украины и Белоруссии. — Он указал пальцем на одно из пятен. — Вот здесь, западнее атомной электростанции, мы видим особенно темное пятно, оттуда автобус ассоциации и забирал последнюю по времени группу детей. То есть подтверждается предположение, что маленький пациент кретейской больницы забрался в багажный отсек именно там.

Люси всматривалась в участок карты, видя перед собой символ небытия. Бесконечные пустые пространства, заброшенные земли, где лишь в нескольких точках, посреди тьмы, теплится жизнь. Большие темные круги, обозначавшие фантастические проценты заражения радиоактивным цезием, казались ей похожими на участки легких, пораженные раком. И это — память об одном-единственном дне, о том, что произошло 26 апреля 1986 года, о метеорологической ситуации, которая тогда сложилась, о смертоносных дождях… Как же люди могут жить там, в самом центре радиоактивности? У Люси мороз пошел по спине от этой мысли.

— Видимо, туда Валери Дюпре и поехала, — предположила она вслух. — Там и исчезла…

Реплика повисла в воздухе, никто не ответил, но кофе, который они пили, показался им каким-то чересчур горьким.

Шарко первым нарушил молчание:

— Ты успел просмотреть досье, полученные от президента ассоциации? Есть там наш мальчик или другие, заснятые на операционном столе?

— Никого из них нет.

— А удалось что-нибудь раскопать по фонду Шеффера?

Робийяр кивнул:

— На первый взгляд, все предельно ясно и все абсолютно прозрачно. Если верить тому, что мне удалось нарыть в Интернете, примерно сто очень богатых благотворителей из разных стран мира вкладывают большие деньги главным образом в создание центров диагностики и всякого такого в Нигере. Работники фонда трудятся там рука об руку с гринписовцами и представителями других почтенных неправительственных организаций. Нам неизвестны суммы внешних инвестиций в фонд, но, судя по именам благотворителей, суммы должны быть очень крупными: все это, повторяю, очень богатые люди, бизнесмены, руководители национальных или межнациональных предприятий, главным образом иностранцы, в основном из Соединенных Штатов. Взять хоть мультимиллиардера из Техаса Тома Баффета [62] , который в прошлом году слетал за свои деньги в космос. Я навел на фонд нашу финансовую бригаду, потому что иначе туда носа не сунешь. Но, мне кажется, если и есть в чем его, в смысле — фонд, упрекнуть, то доступ к данным, способным это подтвердить, должен быть защищен наилучшим образом.

— Под «есть в чем упрекнуть» ты имеешь в виду растраты, злоупотребления, хищения, так?

— Естественно. Известно же, как это бывает: создают «витрину», видимость деятельности, якобы нанимают людей, а на самом деле существенная часть денег уходит совсем на другое. Наши финансисты сразу же, с первых шагов, обнаружили, что у Шеффера открыто несколько счетов в Швейцарии. Что до ассоциации, то она обходится ему недорого, потому как детей, приезжающих с Украины, содержат семьи, в которых они гостят. А для работы более чем достаточно волонтеров.

Участники совещания разбрелись по углам, молча думали каждый о своем, наконец Белланже спросил:

— А зачем таким людям, как Том Баффет, вкладывать деньги в диагностические центры в глубинке Нигера? Как-то это ни с чем не вяжется…

— Ни с чем не вяжется, да, если довольствоваться тем, что на поверхности, — ответила Люси. — Точно так же, как ничего ни с чем не вязалось, когда Шеффер в семьдесят пятом занялся продовольственным снабжением своего центра «Просвет» исключительно затем, чтобы запасать там радиоактивный овес. Этот тип — настоящий дьявол! Изнанка его фонда — эксперименты с детьми, которых мы видели на операционном столе. И ведь есть еще рукопись, с которой все началось. Один ребенок и двое журналистов уже погибли из-за этого.

— Валери Дюпре, может быть, еще жи…

— Да брось ты чушь пороть! Ты сам в это веришь?

Белланже поджал губы. А Паскаль Робийяр поднял руку, показывая, что хочет говорить:

— Могу сообщить еще кое-какие пикантные подробности, если вам интересно.

Все взгляды тут же обратились на него, и он, держа в руке свою неизменную изжеванную палочку лакрицы, начал:

— Я связался с Интерполом и должен вам сказать, что атташе по внутренней безопасности Арно Лашери хорошо поработал.

— Ничего удивительного, — заметил Шарко, — он всегда был отличным полицейским.

— Приземлившись в Москве, Лео Шеффер сразу же пересел на самолет внутренних линий и отправился в город, который называется… — Робийяр сверился со своими записями, — называется Челябинск и находится на расстоянии тысячи восьмисот километров от столицы России. Такой советский город-монстр с населением больше полутора миллионов человек. — Он повернул к коллегам экран своего компьютера. — Челябинск расположен вот тут, на Южном Урале, другими словами — на краю света. Единственный международный аэропорт этого региона находится именно здесь. Но Шеффер мог там только приземлиться, чтобы потом отправиться еще куда-то, неизвестно куда. Арно Лашери активно работает вместе с московскими коллегами, чтобы разузнать об этом больше. Я отправил им наши досье — пусть будут в курсе всего.

Робийяр открыл в Интернете другую страницу, теперь стали видны фотографии серых улиц, по обеим сторонам которых выстроились типичные для холодной советской архитектуры дома.

— Чует мое сердце, что Шеффер далеко не уехал. Немного подальше, чем в ста километрах по шоссе от Челябинска, находится Озёрск [63] — один из тех городов, которые назывались «атомградами». В период холодной войны он был одним из самых секретных городов России, в разное время у него были разные имена: поселок химического завода, Маяк, Челябинск-сорок, Кыштым [64] , — и его было не найти ни на одной карте, то есть для западного глаза он был полностью невидим. Не случайно: речь идет о сверхсекретном военно-промышленном комплексе. «Райский уголок» для его строительства был выбран группой ученых под руководством отца советской атомной бомбы, тогда молодого атомщика Игоря Курчатова: в его руках были координация и общее руководство проектом.