— Я тоже, как и Илья Терентьевич, работаю в редакции не первый год, — заговорил Петренко, — у нас все должно быть основано на доверии к работнику, журналисту. Без этого нет газеты, нет редакционного коллектива. И зачем такой обидный и безапелляционный тон: «кляуза», «не доросла», «ложный путь». Я неплохо знаю Елену Ивановну и уверен, что она с большим удовлетворением написала бы очерк о хороших людях и их успехах. Она о них писала и, надеюсь, еще будет. Но коль газетчик встречается (а поездка Якова Филипповича уже была тревожным звонком) с вопиющими фактами, может ли он проходить мимо них, как в известном анекдоте — милиционер, который не пожелал задержать нарушителя только потому, что сегодня выходной. По-моему, не может журналист проходить мимо такого, не имеет морального права. Иначе он вообще не журналист. Я понимаю тревогу Ильи Терентьевича: факт действительно совершенно не типичный: виновник — человек прославленный, награжденный, а за его спиной главное действующее лицо — один из руководителей района, — Петренко озабоченно посмотрел на Елену. — Ситуация действительно не из легких, и бить в колокола с бухты барахты нельзя. Все должно быть проверено и перепроверено. Но если после проверки и перепроверки оказывается, что прославленный сбился с пути, с курса, пошел на поводу у очковтирателя и карьериста, то с него вдвойне спрос. А с карьериста и очковтирателя, такого, как Яшевский, — втройне. И читатель (он грамотный, разбирающийся), я уверен, поймет, что это исключительный случай и сделает выводы. Но он не простит, если мы, исходя из высоких служебных ступенек, на которых стоят виновники, все умолчим и скроем.

— Пусть бы прокуратура досконально проверила факты. У них большие возможности. Тогда со спокойной душой можно публиковать, — сказал Сакасян.

— Молодец! Отчаянная душа! Пусть другие проверяют и отвечают. Это, по-моему, просто не честно сваливать на кого-то ответственность за наши публикации.

Сергиенко встал и подошел к столу.

— Меня другое тревожит, — продолжал он. — Я не знаю, как нам выйти из очень неприятного положения: ведь недавно мы дали на первой полосе информацию, кажется местного районного газетчика, о блестящих победах в повышении надоев и увеличении производства мяса в колхозе «Гигант» и в целом районе. Как теперь быть? Надо найти выход…

— Кажется, все желающие высказались? Вы будете говорить, Елена Ивановна? — спросил Захаров.

— Все, что могла сказать, Василий Захарович, я написала в корреспонденции.

— А вы, Яков Филиппович?

— Я согласен с товарищами Петренко, Казаниным, Сергиенко, — ответил Курганский.

— Я тоже разделяю мнение большинства членов редколлегии. Хотя, как и Илья Терентьевич, знал Игната Фомича Смирнова с самой лучшей стороны, как настоящего героя, — Захаров поднялся, сделал несколько шагов и вновь вернулся к председательскому месту. — Обидно и за него, и за тех, кто подтолкнул его к беде. Бюро областного комитета партии уже не раз сурово предупреждало Яшевского за использование негодных методов работы, за срыв заданий. Видимо, он все-таки оказался случайной фигурой в руководстве районом, на таком важном и ответственном посту. Что ж, к сожалению, и такое бывает. А насчет того, что мы по вашей милости, Илья Терентьевич, расхвалили за лжемолочные реки чижевцев — то с меня первого будет спрос за такое несоответствие материалов в газете. Но я готов ответить. Сумел допустить ошибку, найду в себе силы ее признать и исправить.

Пока шло заседание редколлегии, Саша нетерпеливо шагал по комнате сельхозотдела, ожидая Елену. Александр, пожалуй, больше всех знал, сколько душевных сил вложила она в эту корреспонденцию. Вместе читали и перечитывали они каждую фразу, сообща искали наиболее краткий и доходчивый заголовок. Условно приняли такой: «Отчего пострадал Чабаненко?».

— Ну как? — торопливо спросил Саша, когда Елена, уставшая и бледная, вошла в отдел.

— Будут печатать, — коротко ответила она, опускаясь на стул.

— Тогда немедленно отвлекись. Переключи мысль на что-то другое.

— Например?

— Пошли в кино.

— Что ты, Саша, разве я могу сейчас?

— Не только «могу», но обязана. Быстрее одевайся. Раз, два.

А в это время в кабинете Захарова продолжался разговор, но уже на более высоких нотах.

— Что за балаган? — запальчиво начал Савочкин, когда все разошлись. — Тимофей Спиридонович, например, не очень советует публиковать. Если то, что пишет Ивченко, было бы на самом деле, я думаю, он бы знал раньше редакции. Все-таки инструктор сельхозотдела. И потом подумайте, какой это, может вызвать резонанс, вы отдаете себе отчет? Ведь газету читают и в Киеве, и в Москве.

— Вы опять с вечными ссылками на Тимофея Спиридоновича, — рассердился Захаров. — Да поймите же, обком доверил газету нам, а не Спиридоновичу. У него есть свои дела. Кстати, он неплохой агроном, а что касается остальных качеств, то мне они неизвестны. Вы вместе с ним учились. Так что же из этого? Жить его умом? Вы же журналист, Савочкин, и неплохой, опытный, квалифицированный, Откуда у вас такое гипертрофированное чувство сверхосторожности и самосохранения?

— Он инструктор, этот район знает, Василий Захарович, и бывает там, — глухо произнес Савочкин.

— Тем хуже для него.

— Можете не сомневаться, Василий Захарович, — нервно чиркнув спичкой, замредактора закурил, — члены бюро не очень-то возрадуются этой скандальной публикации.

— А чему радоваться, Илья Терентьевич? — мягко ответил Захаров. — У самого сердце болит, но надо же быть выше своих эмоций. Зло надо искоренять, чтобы оно не пустило корней.

— Что ж, я предупреждал вас, Василий Захарович, — подчеркнуто резко сказал зам. — Вся редакция знает, что я был против.

— В случае необходимости я это подтвержу, — спокойно заметил Захаров.

Если пришлось бы заполнить графу «особые приметы», вероятно следовало бы написать: «таковых нет». Что ж, пожалуй, внешне Григорий Петрович действительно неприметен и затеряется в толпе сограждан. Художник, вероятно, разглядел бы ум и волю в его больших серых глазах, внимательных и сосредоточенных, обнаружил бы черточки характера по располагающей к откровенности улыбке. Но так как Григорию Петровичу ни разу не пришлось позировать служителю искусства, то особые приметы Корниенко определялись по совершенно другим признакам: по делам, верности слову, общению с людьми. Один из представителей многочисленной династии корабелов, Гриша пришел на судостроительный завод сразу же после освобождения города от фашистов. Вместе с другими шестнадцатилетними и семнадцатилетними ребятами расчищал развалины цехов, переносил конструкции, помогал восстанавливать котельную. А когда прозвучал гудок и вновь ожили цеха — пошел учеником к токарю. Спустя пять лет Гришу Корниенко, токаря четвертого разряда, ребята избрали секретарем заводского комитета комсомола. А незадолго до этого произошло еще одно событие: его, сына передового рабочего, сложившего голову в боях с гитлеровцами, приняли в ленинскую партию. Вся небольшая биография Григория Петровича сводилась к нескольким строчкам: «Родился в 1927-м, рабочий, из рабочих, избирался в райком и горком комсомола, награжден орденом „Знак Почета“, взысканий не имеет».