За магазином была расположена невероятно длинная оранжерея. Человек Иверсона сделал замечание по этому поводу, и миссис Барфилд ответила ему, что оранжерея длиной с квартал и ее называют «маленькими джунглями».

Я спросил Иверсона, получил ли он фотографии по телеграфной связи. Он ответил, что еще не получил, но подтвердил, что Детвейлера они обнаружили. Признаюсь, Рут, это принесло мне некоторое облегчение.

Короче, акт третий, сцена первая — интрига сходит на нет, как мы, писатели, любим говорить. Мне позвонил сержант Тиндейл из 31-го полицейского участка и сообщил, что полиция Сентрал-Фолс получила фотографии и Иверсону достаточно было одного взгляда, чтобы приказать доставить Карлоса Детвейлера в участок для допроса. Тиндейл хотел, чтобы я немедленно явился в 31-й участок и написал заявление.

Я должен был принести рукопись «Заражений демонами» и всю переписку с Детвейлером. Я сказал Тиндейлу, что хотел бы перед этим снова поговорить с Иверсоном. На самом деле, я планировал сесть на поезд «Пилигрим» на Пенн-стейшн [28] и…

— Пожалуйста, никому не звоните, — сказал Тиндейл. — И никуда — НИКУДА, слышите, мистер Кентон? — не ходите, пока вы не пришагаете сюда и не напишете заявления.

Этот день приносил одни расстройства, и я был совершенно взвинчен. Мои нервы сдали, и, похоже, я не выдержал.

— Вы говорите со мной как с подозреваемым.

— Нет, — ответил он. — Нет, мистер Кентон.

Пауза.

— На данный момент — нет.

Еще одна пауза.

— Но фотографии он отправил именно вам, я не ошибаюсь?

На мгновение я был так поражен, что только молча открывал и закрывал рот, как рыба. Наконец, я сказал:

— Но я же объяснил это.

— Объяснили. А теперь придите сюда и объясните это в письменном виде, пожалуйста.

И Тиндейл повесил трубку, оставляя меня одновременно с чувством гнева и ощущением нереальности происходящего, но если быть честным, Рут, то по большей части с чувством глубоко поселившегося во мне страха.

Я заглянул в кабинет Роджера, наскоро рассказал ему о происходящем, стараясь оставаться в рамках здравомыслия, и направился к лифту. В этот момент из комнаты, где хранится почтовая корреспонденция, вышел Ридли, который катил свою тележку, на этот раз пустую.

— Нарушыли закон, мист Кентан? — прошептал он хрипло, когда я проходил мимо него. Говорю тебе, Рут, в тот день ничто не улучшало моего душевного спокойствия.

— Нет! — крикнул я так громко, что двое человек, поднимавшихся в вестибюль, обернулись на меня.

— Патаму шта если вы нарушыли, то мой кузэн Эдди — атличный адвакат. Дасэр!

— Ридли, — спросил я, — в каком университете ты учился?

— В Ко’нелле, мист Кентан, и эта была правда класна, — ухмыльнулся Ридли, демонстрируя белоснежные, как клавиши фортепьяно, зубы (и такие же многочисленные, что трудно было поверить, настоящие ли они).

— Если ты учился в Корнелльском университете, [29] — сказал я, — то скажи, ради Бога, почему ты так разговариваешь?

— Как так, мист Кентан?

— Неважно, — ответил я, бросив взгляд на часы. — Всегда приятно подискутировать с тобой на философские темы, Ридли, но у меня назначена встреча, и мне нужно бежать.

— Дасэр! — воскликнул он, вновь сверкая своей неприличной улыбкой. — Но если вам нужон номир маего кузэна Эдди…

Но к тому времени я сбежал от него в вестибюль. Отвязавшись от Ридли, всегда испытываешь облегчение. Наверное, кощунственно так говорить, но лучше бы Роджер уволил его, потому что глядя на эту широченную ухмылку, больше похожую на клавиши фортепьяно, каюсь, я не удивлюсь, если выяснится, что Ридли заключил договор, согласно которому он будет пить кровь белых людей, когда грянет апокалипсис. Конечно же, вместе со своим кузеном Эдди.

Ладно, забудь обо всём этом. Я уже стучу по клавишам пишущей машинки больше полутора часов, и мое письмо начинает превращаться в повесть. Итак… акт третий, сцена вторая.

В полицейский участок я пришел поздно, вновь насквозь промокший: такси на улице не было, а дождь превратился в ливень. Только январский дождь в Нью-Йорке может быть таким холодным (Калифорния с каждым днем выглядит для меня привлекательнее, Рут!)

Тиндейл взглянул на меня, слабо улыбнулся и сказал:

— Полиция Сентрал-Фолса только что отпустила вашего писателя. Не было такси, да? Их никогда не поймаешь во время дождя.

— Они отпустили Детвейлера? — спросил я недоверчиво. — И он не наш писатель. Я от него шарахаюсь, как от чумы.

— Ну, ваш или не ваш, но вся эта история оказалась бурей в стакане воды, — сказал он, предлагая мне чашку кофе, которая, наверное, была самой мерзкой чашкой кофе, которую я когда-либо пил в своей жизни.

Он отвел меня в свободную комнату, это я расценил как акт милосердия с его стороны; у меня возникло, вероятно, параноидальное, но довольно сильное чувство, что люди, находящиеся в помещении для инструктажа в полицейском участке, украдкой поглядывают на преждевременно лысеющего редактора в дурацком твидовом костюме.