— Скорее, полиция!..

Леа оторвалась от созерцания страшной картины… Франсуа тянул Сару за руку. А она все смеялась, смеялась… Почему Самюэль несет Даниэля?..

— Кармен, поезжай с ним.

Сидя на заднем сиденье в машине Франсуа Тавернье, Сара все еще продолжала смеяться…

— Заставь ее замолчать, — умоляла его Леа. — Заставь же ее замолчать.

Он не ответил, продолжая быстро ехать вдоль набережных. Сирен больше не было слышно. Он остановился, повернулся и дал Саре несколько пощечин. Ее безумный смех прекратился.

Он снова тронулся… На заднем сиденье Сара пыталась восстановить дыхание.

— Осторожно!

Франсуа едва не столкнулся с тележкой, которую тащил ослик. До них донеслись проклятия извозчика.

Машина быстро ехала вдоль доков. Они проезжали бедный квартал.

— «Предместье отражает усталость путника», пробор мотала Леа.

— Что ты сказала? — спросил Франсуа.

— Мне вспомнилось стихотворение Борхеса.

Он удивленно на нее посмотрел.

— Ты читаешь Борхеса?

— Нет, но в Мар-дель-Плата Виктория читала это стихотворение, и мне очень понравился ритм. Я попросила ее перевести мне его.

Они остановились на темной улочке; высокие стены были обклеены разорванными афишами, на которых виднелись большие черные буквы: «Да здравствует Перон!» Франсуа большим ключом открыл железную дверь, скрытую за обрывками бумаги. Они вошли. Кот попятился с недовольным мяуканьем. В доме напротив зажегся свет, стал виден двор, заваленный разными отбросами. Вокруг все дышало запустением.

— Где мы находимся?

— У друзей. Остальные присоединятся к нам попозже.

Появился силуэт Ури.

— Даниэль серьезно ранен. Он все время зовет Леа.

— Я здесь.

— Я отведу вас к нему.

Он лежал в углу на мешках. Самюэль и Кармен не отходили от него. Самюэль плакал.

— Не плачь, брат мой… Мне холодно… Леа, где Леа?

— Я здесь, Даниэль… Мы будем ухаживать за тобой!..

Она отпрянула, закрыв ладонями рот. Нижняя часть его тела была превращена в сплошное месиво.

— Леа…

Превозмогая страх и отвращение, она присела рядом с ним и погладила его по волосам. Его лицо, мокрое от пота, светилось таким счастьем, что Леа чуть было не разрыдалась.

— Я счастлив… ты здесь… наклонись… мне трудно говорить… отнесись по-доброму к Самюэлю… у него только я и оставался… я не боюсь умереть… но это слишком рано… я никогда не знал женщины… когда я увидел тебя… я понял, что это ты… Сара?..

— Да, я здесь.

— …Во мне больше нет ненависти… я обрел мир… я скоро встречусь с моими родителями… Леа!.. Я люблю тебя… Сара… только не Леа… только не Леа… Леа…

Его голова склонилась на ее плечо.

Леа вскрикнула, вырвала свою руку из руки Даниэля и бросилась к Франсуа.

— Нет!.. О, нет… нет!

Самюэль склонился над телом брата, поцеловал его в лоб и прикрыл ему глаза. Медленно и с трудом выпрямившись, он посмотрел на труп, достал носовой платок, тщательно развернул его, накрыл голову и твердым голосом прочел кадиш:

— Пусть имя Всевышнего будет превознесено и освящено в мире, который Он создал своею волей. Пусть царствие Его будет провозглашено в наши дни и при жизни рода человеческого и Израиля в будущем. Аминь… Пусть Тот, Кто поддерживает гармонию в небесных сферах, ниспошлет ее на всех нас и на Израиль. Аминь.

Проводив Леа в отель «Плаза», разбудив директора и сказав ему несколько слов, Франсуа Тавернье уехал с Сарой и Кармен Ортега. Они не пошли в квартиру молодой аргентинки из опасения, что за ней могли следить нацисты, а отправились на улицу Сан-Мартин-де-Тур к врачу-антиперонисту Рикардо Лопесу, еврею португальского происхождения. Там, в роскошном кабинете врача, они дождались Самюэля Зедермана, Амоса Даяна и Ури Бен Зоара.

Те появились в три часа утра. Врач измерил давление Самюэлю, мертвенно-бледному и дрожащему, и прописал ему успокаивающее средство. Вскоре брат Даниэля погрузился в беспокойный сон.

На рассвете Лопес велел друзьям перенести тело Даниэля с больницу Ривадавия, в отделение, которым он заведовал. После этого Сара и ее друзья смогли немного отдохнуть.

Через два дня газеты в нескольких строках оповестили о перестрелке на проспекте Иммигрантов, в результате которой погибла женщина с аргентинским паспортом на имя Марии Эскалады. Статья в «Ла Пренса» сопровождалась фотографией.

— Это не Роза Шеффер, — сказал Самюэль.

— Это Ингрид Заутер. Большая Берта все еще в бегах, — пояснила Сара.