— Ты права, — ответила Сара. — Поэтому завтра, в крайнем случае, послезавтра Даниэль переедет отсюда. Франсуа нашел какое-то место недалеко от порта.

Самюэль вошел и сразу же направился к брату.

— Кажется, тебе лучше. Я очень этому рад.

— Все в порядке… А как Амос и Ури?

— Хорошо. Они просили передать тебе наилучшие пожелания.

— Леа и Кармен, вы не могли бы оставить нас втроем?

— Хорошо. Только не слишком утомляйте его, ладно?

Когда они вышли, Даниэль спросил:

— На какое число назначена операция?

— Не думай об этом. Сначала ты должен поправиться.

— Но я отлично себя чувствую. Я знаю, что все должно было произойти на этой неделе… Не может быть и речи о том, чтобы вы перешли к активным действиям без меня.

— Успокойся, Даниэль. У нас этого и в мыслях нет, — вмешалась Сара. — Мы ждем подходящего момента. В принципе они должны выехать из «Хьюстона» в пятницу. У тебя есть еще три дня, чтобы прийти в себя.

— Этого больше чем достаточно. Разумеется, Леа должна быть в стороне от всего этого.

— Само собой, — неуверенно протянула Сара.

— Она уже и так сильно рисковала из-за меня. Я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось. Ты обещаешь мне, Самюэль?

— Бог мой! Да ты влюблен!

Молодой человек покраснел.

— Да. Я тщетно пытаюсь убедить себя, что это глупо, что она любит другого. Но от этого я люблю ее не меньше. Есть в ней что-то свободное и гордое и в то же время нежное и хрупкое, из-за чего я хочу заключить ее в свои объятия и защитить… Ты понимаешь меня, Сара?

— Да, понимаю. Но будет лучше, если ты выбросишь это из головы. Она любит Франсуа, а Франсуа любит ее. Не забывай, что ради нашего дела эти двое принесли себя в жертву. Наши мотивы мщения не имеют к ним никакого отношения.

— Я все это знаю. Но чувствую, что почти способен отказаться от всего этого, лишь бы она была моей.

— Чтобы я больше никогда не слышала от тебя подобных слов! Вспомни нашу клятву после моей встречи с Симоном Визенталем: мы убьем их столько, сколько сможем, и ничто и никто не заставит нас свернуть с этого пути… Ты поклялся памятью своих родителей, своих сестер… Ты поклялся искупить все, что ты совершил…

— Умоляю тебя, не говори со мной больше об этом, — простонал Даниэль, пряча лицо у нее в ладонях.

Страшно побледнев, Самюэль смотрел на них с несчастным видом.

— Я снова заговорю с тобой об этом, если ты будешь так настроен. И тебе, и мне есть, за что просить прощения.

Даниэль разрыдался.

— Ты не сжалишься надо мной?

— Я не понимаю теперь смысла этого слова.

— Прекрати, Сара, ты жестока! Он еще молод. Он может забыть.

— Забыть!.. Ты говоришь — забыть!.. О, Самюэль, как ты можешь?

— Для меня забыть невозможно, но для него…

— Ни для него, ни для кого бы то ни было из нас. Ты не понимаешь, что именно на это они и рассчитывают, на нашу леность, на нашу трусость… Разве не начали они уже утверждать, что газовых камер не существовало, что фотодокументы сфальсифицированы и т. д.

— Но все отлично знают, что это ложь, что существуют десятки тысяч свидетелей…

— Да, но через десять или двадцать лет, где они будут, эти свидетели? Умрут или «забудут», как ты говоришь. Я повторяю тебе, что наш долг состоит в том, чтобы не допустить забвения ужасов нацизма, чтобы наказание оставшихся в живых наполнило ежечасной тревогой убийц, разбежавшихся по миру. Пусть не знают они ни одного дня отдыха, ни одной ночи спокойного сна… Я не смогу жить дальше, если не буду знать, что сделала все для того, чтобы так было…

Сара замолчала. Она выдохлась. На нее было страшно смотреть, когда она была во власти гнева и жажды мщения. Красное лицо, посиневшие щеки, напряженные черты, искривленный рот, короткие волосы встали дыбом… Горгона.

В дверь постучали. Кармен спросила:

— Вы закончили?.. Можно войти?

Как только Кармен и Леа вошли в комнату, они тут же почувствовали напряженную обстановку и на какое-то время застыли в замешательстве. Самюэль пришел им на помощь:

— Давайте дадим Даниэлю отдохнуть. Ты идешь, Сара?.. Вы идете, Леа? До завтра, братишка.

— До завтра, до свидания, Леа, — произнес Даниэль устало.

Леа склонилась над ним и нежно поцеловала.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Я поухаживаю за ним. До завтра, — сказала Кармен.

— Я тебя подвезу, Леа?

— Нет, спасибо, Сара, я пройдусь пешком.

— Как хочешь.

Леа долго смотрела вслед такси, увозившему Сару. Она шла, никуда не сворачивая, и дошла до оживленной площади, где играли дети в тени больших деревьев. Перед ней была очень высокая стена, за которой виднелись кресты и купола часовен: кладбище де ла Реколета. Она зашла внутрь. «Похоже, это кладбище не предназначено для бедняков», — подумала она, проходя по широким аллеям между памятниками, говорившими о состоятельности семей усопших. Ничего общего со скромным кладбищем в Верделе, где были похоронены ее родители и сестра. Но, как и всякий раз, незримое присутствие мертвых смягчило ее. На кладбище она, как это ни странно, чувствовала себя защищенной, да-да, защищенной. Она не смогла бы объяснить, почему… Мертвецы не могли причинить ей зла.