— Ну-ка, для тепла, а то дрожишь вся. Спаивать тебя не буду, но шестнадцать уже есть, надеюсь, меня не посадят, за тридцать грамм коньяка девушке. У всех есть недостатки, даже у знаменитой Венеры Милосской их находят, и в каждом веке разные. Важно не то, что они есть, важно, что вышло в целом, понимаешь? Индивидуальность, человек, уникальный и неповторимый. Есть высокие женщины, есть маленькие. Ты — среднего роста. Ну и что? Есть разные типы сложения — астенический, он сейчас в моде, да. Тощенькие барышни с худыми ногами. Как думаешь, такая барышня смогла бы утащить меня в подводный колодец и нырнуть меня в прекрасную пещеру? Смеешься… Ты не кукла, ты человек. Темная женщина с крепкими ногами и быстрым телом. С глубокими глазами на прекрасном трагическом лице. Тебе в античной трагедии быть. Федра. Или Пенелопа. Ну вот, опять смеешься.

— Вспомнила. В школе, когда русачка нам читала, о Пенелопе, пацаны потом орали, имя кругом, смешное оно.

— Это нам смешное. А у греков — прекрасная история любви и самоотверженности. И насчет талии не ерунди, все у тебя на месте, я видел, забыла?

Смотрел пристально, как темный румянец заливает лоб и щеки. Кивнул.

— Когда станешь женщиной, Инга, девочка, то будешь одним только взглядом убивать мужчин. Не Пенелопа, нет. А вот была такая титанида — чудодева Ехидна, повелительница животных и трав. Самая сильная и самая земная. Ее боялись даже боги Олимпа. Хотя после коварством все же извели. Рот закрой.

Инга засмеялась. Петр подвинул к ней тарелку с салатом.

Под тихую музыку сидели и болтали, больше говорил Петр, но иногда, задавая вопрос, ждал ответа, и она, отвечая, разгоралась, рассказывая, смеялась, пока он снова не указывал ей на тарелки и горшочки, чтоб не забывала о еде.

— Скоро закат, пора и ехать, — сказал, глядя на все еще неподвижный, неизменный свет в проеме двери, — чтоб успеть вернуться к ночи.

— Да.

Потом танцевали, смеясь и бережно обходя бегающих по залу детей, которых распаренные жарой родители втаскивали в зал, кормили и уводили обратно. Столики потихоньку заполнялись народом, и Инга радовалась, что они не поехали в саму Оленевку, остались тут, в туристической зоне, куда, рыча и пыля подкатывают автобусы: тут все такое цветное, разномастное и ее лиственное платье не кажется странным посреди дня.

Петр покачивал ее в танце, время от времени легко целовал в макушку, и это было — счастье…А еще ехать обратно, молча, в темной машине, лежать головой на его руке.

Он усадил ее за стол, смеясь сонно моргающим глазам. И ушел в туалет, заказав по пути кофе.

Скоро уходить. Инга села прямо, оперлась подбородком на руки и разглядывала зал, полный усталых от отдыха людей. Наслаждаясь тем, что она сейчас — часть их, будто приехала тоже, будто в отпуске, на курорте. Оказывается, это здорово — отдыхать вот так.

А вернулся Петр не один. И ее спокойное счастье, съеживаясь, уползло куда-то за локоть, потерялось, испуганное возгласами и громким смехом.

— Петруша, мужик! — орал лысый потный дядька, хлопая Петра по плечу и тряся в воздухе ладонью, — ничего себе, наплавал плечищи, я себе лапу чуть не отбил! Ты чего тут? Ты ж вроде на юбэка собирался пожить? Пасторали, то се, невинные пастушки среди кипарисов и елок? Ирка, зови подавалу, сейчас мы это дело отметим, ну кто б подумал-то, встретиться посреди диких скал, а?

Тут же стояла Ирка — длинная и плотная, как кухонный шкафчик-колонка, с непонятного цвета волосами, сползающими по широким плечам. Усмехнулась Петру и тут же перевела взгляд на Ингу.

— Познакомишь, Пит?

Подошла и уселась рядом, кладя на стол голый локоть, повернулась, разглядывая Ингу почти вплотную.

— Рыбки тушеной, кефалечка у вас, — распоряжался за ее спиной крикун, время от времени взвизгивая свои «петруши», — шампанского бутылку, надо встречу обмыть, а? И коньячку, крымского, а как же. Как это не будешь? Что значит, не будешь?

Голос его повышался, заглушая тихую музыку. И снова стихал, уходя в деловитое бормотание:

— Фруктиков, что там у вас. Хлебушка, а что насчет мяска? Ирка, ты будешь по-крестьянски мясо? Помнишь, мы тут жрали, вполне съедобельное. Ну давай, брат, садись, рассказывай. Помнишь, как во студенчестве присказка была — заходи, раздевайся, ложись, рассказывай!

И захохотал, все так же с подвизгиванием.

— Не обращай внимания, — сказала Ирка, закончив осмотр, и откидываясь на спинку, закрыла обведенные черной линией маленькие глаза, — Вадик — вечное трепло, как говоришь тебя зовут?

— Это Инга, — сказал над их головами Петр, уселся напротив, сдвигая на край стола пустые тарелки с недоеденным хлебом, — девушка Инга из поселка Лесного, под Судаком, и если ты, Вадя, будешь плоско шутить, я тебя на дуэль вызову.

— Хо-хо, — с готовностью согласился Вадя, бросил на стол крупные руки с белыми пальцами, — рискни здоровьем, подорванным портвешком. На чем будем драться? На вилках или на ложках?

— Драться не будем, — рассмеялся Петр, подхватывая шуточки, — я тебя сразу прирежу, пластмассовым ножичком.