— Ладно, — протянул Петр, — не врешь. Так не бывает. Все врут, девочка.

— Я не умею. Правда, — она пожала плечами, — не получается никогда, извини.

— Не верю. Все врут, — повторил он раздельно, как глупому ребенку.

— И ты? — она испугалась своего вопроса и, потянувшись, сорвала веточку с мелкими цветиками, заговорила быстро, чувствуя, как на глазах закипают слезы:

— Смотри, это кермек. У нас его примерно сорок видов растет. Этот называется кермек Гмелина, его можно ставить в вазу и даже зимой очень красивый. А еще им лечат всякие желудочные болезни. Ну, это не очень интересно, а вот интереснее, что из него делаются перекати-поле. То есть в разных местах перекати-поле бывают из разных растений. Я думаю, из кермека самые красивые. Он катится по степи, несет свои фиолетовые цветочки. Мне еще очень нравится из местных ковыль, но не тот, что все любят, лохматенький, который называется ковыль перистый, а другой, смешно зовется — ковыль волосатик. У него осенью стебли растрепываются на много тонких ниток и те сворачиваются колечками. Очень красиво, когда целое поле, будто в кружеве желтом. Мы когда с ребятами на яйлу ходили, там степь. Она под самым небом, представляешь? И на ней травы и маки.

И добавила, вдруг поняв, что увлеклась сама:

— Тебе, наверное, не интересно. Извини, я…

— Очень интересно. Ты откуда подробности знаешь? В школе рассказывали?

— Не-ет. Вива, ну бабушка моя Виктория, она в оранжерее работает, я к ней прихожу, помогаю. Но там все такое, слишком садовое. Большое, яркое. Овощное такое. Фруктовое, ладно. А мне нравится другое, чтоб дикое совсем.

Он встал, закрывая солнце. И она замолчала, поднимая коричневое лицо с яркими темными глазами.

— Пойдем. Пойдем поплаваем, дикая девочка, и уже время готовиться к ужину. Зря, что ли, ты таскаешь в сумке платье.

В небольшом зале, уставленном легкими столами и тонконогими стульями, было темно и прохладно. Так что, у сидящей на гладкой скамье Инги, крупные мурашки подняли на руках тонкий выгоревший пушок, и она испуганно сложила руки на коленях, радуясь, что Петр выбрал не столик в зале, а этот уютный угол с массивными лавками и дубовой столешницей. Посредине стола прыгал крошечный огонек свечи, и было странно, отводя от него взгляд, видеть резкий дневной свет в проеме дальнего входа. Через него иногда проходили полуголые люди, смеясь, и исчезали, забранные черной линией — как живая картинка, налепленная на темную поверхность.

Она переоделась в просторном пустом туалете, куда Петр ее завел, мягко втолкнул, подавая сумку и сунув в руки свое полотенце. Сам ждал снаружи и она, умывшись, оглядываясь на закрытую дверь, быстро сняла рубашку, натянула платье и после вытащила из-под него шортики, неловко стягивая их и балансируя на смятых сандалетах. Босоножки мягко обхватили ступни поверх пальцев тонкими ремешками. Инга переминалась перед зеркалом, думая еще с одним маленьким испугом — не поскользнуться бы, на кафеле, и там, в зале, на невидимом полу. Но то, что он стоял снаружи, ждал терпеливо, подстегивало, и она, машинально, совсем по-женски покусала губы, сунула пакет со снятыми вещами в сумку, и, держа ее в вытянутой руке, вышла, улыбаясь. Огляделась в пустом зеркальном холле. Одна. В испуге подумала, ну вот… У стены стулья, надо сесть и ждать, вдруг пошел в туалет сам.

Но мимо пробежали два мальчика, громко споря, за ними прошел, вздыхая, толстый мужчина в майке-тельняшке, а рыхлая женщина села на присмотренный Ингой стул, и раскинувшись, стала разглядывать зеленое вечернее платье и сумку в руке, вздымая черные полукруглые брови.

Спасаясь от любопытного взгляда, Инга медленно прошла к боковой двери в ресторан. Встала в проеме и тут он замахал ей, поднимаясь с широкой скамьи.

— Хотел посмотреть, как идешь, — сказал с улыбкой, отбирая смешную сумку.

Она с облегчением улыбнулась тоже, усаживаясь в самый темный уголок, за стол, на котором уже стояли запотевшие высокие стаканы с соломинками и плоские тарелки с кружочками огурцов и помидоров, присыпанные веточками зелени.

Темная мужская рука обхватила стакан. Другая придвинула Инге — другой. У стойки мурлыкала тихая музыка, в центре зала кормились мороженым молодая мама с туго забранными в хвост волосами и маленькая кудрявая девочка, очень болтливая.

— Прекрасно выглядишь. Удивительно просто, после девчачьих твоих шортов и вдруг такое платье. Тебе идет, яблочная зелень и смуглый загар.

— Это мама шила. Для меня.

— Красавица…

В стакане соломинка утыкалась в кубики льда, они толкались, ныряя, и мягко постукивали. Сок. Со льдом. Чуть горьковатый, грейпфрутовый. Инга любила апельсиновый, он будто она на островах, в океане. Но сейчас ей нравился тот, что выбрал Петр.

— Она? Да. Она…

— При чем тут она. Я о тебе.

У него на загорелой шее распахивался ворот рубашки и когда улыбался, зубы блестели так, что у Инги заходилось сердце, и становилось трудно глотать. Но тут она рассмеялась.

— Я? Да ты что. Какая же я красавица. Я низкая. И без фигуры. И еще шея короткая. Лицо квадратное. Как… как квадрат. Волосы никак не ложатся. А еще…

И замолчала, глядя — не слушает, хохочет и машет рукой. Отсмеявшись, Петр вытащил соломинку и в два глотка почти опустошил свой стакан.

— Вот и видно, что ты совсем девчонка. Только зеленые девочки так храбро рассказывают мужчинам о своих недостатках. Которых нет.

— Как это нет, — обиделась Инга.

А Петр кивнул официанту и когда тот исчез, подвинул ей маленькую пузатую рюмочку: