— Я все понимаю, лапик. Но ты хотя бы предупредила. Через неделю к нам мама. И что теперь?

— Ладно тебе. Инка в Питер едет, через три дня или четыре. К матери. Павлюшка, не сердись.

— Я полагал, что у нас наконец-то место для жизни. Своей жизни.

— Тсс. Утром допилишь, хорошо? И вообще, твоя мама. Какого черта ей надо сейчас?

— Она везет обои. И ручки для стенки.

— Ручки. Де та стенка еще.

— Ини? Ты еще там? Я тебе одну вещь скажу, только бабушке пока не говори. Поняла? Она будет волноваться, а не надо.

Голос у Зои был все такой же звонкий, колокольчиковый, но в нем слышалась усталость.

Инга кивнула и переступила с ноги на ногу. Последние пять дней так много ходили с Виолкой по Москве, и ей казалось, гудят, не слышно будет, что там мама Зоя собралась рассказать. Спохватившись, сказала:

— Да, мам. Я тут.

— Вот и славно. Такой сюрприз, а я слышу, длинно тарахтит телефон, я так и подумала, это межгород. Вот думаю, хорошо бы Ини моя позвонила!

— Мам? Какую вещь?

— А? ну… слушай, мне неловко, — Зоя хихикнула в трубку. И торжественно, прервав смех, доложила шепотом:

— Ини, у тебя через пять месяцев будет братик. Или сестричка. Ужас, правда? Твоя старая мать пустилась во все тяжкие, вот, авантюра.

У Инги ослабели коленки. Во рту пересохло.

— К нам приехала сейчас Мишина мама, такая грозная дама, ты бы видела, даже я ее боюсь, а Мишка просто немеет, когда она к нему обращается. За это я поселила ее на антресоли. И теперь она у нас там, сидя живет. Ини, ты молчишь. Ты обиделась, да?

— Я? Так… ну. Почему обиделась, мам? Я очень рада.

— У тебя голос такой. Замороженный голос. Я понимаю, Иничка, все так дурацки сложилось, получается, я тебе никакая мать, получается Вива тебе вместо меня, а это вот, как будто первый мой ребенок. Прости. Тебе слышно? Я не могу громко, телефон в коридоре же. Соседи тут.

Инга подумала, через день или два надо срочно съезжать от Виолки, бедный Павличек, по утрам улыбка его все больше напоминает гримасу. Нет, он стал как те морские чудища, о которых бает Саныч. Думала, поедет в Питер, и оттуда, наконец, домой. С билетами совсем туго, думала, может там полегче, и все же не одной толкаться в очередях в кассу. Думала — мама…

— Все хорошо, мам. Я не буду бабушке. А за тебя буду держать пальцы. С ума сойти, какая ты у нас храбрая. Ты молодец.

— Правда? — Зоя всхлипнула. И у Инги от любви закололо сердце. Она тоже шмыгнула носом, досадуя на себя. Сперва из-за Сережи, теперь вот из-за беременности, наверное, все время глаза на мокром месте.

— И вовсе ты не старая, — сказала басом, — ты совсем м-м-молодая.

— Иничка. Не реви. Ты из автомата звонишь, да? Без телефонистки. Я слышу. У вас там все хорошо? Вива не болеет? А то я тут все время ложусь на всякие сохранения, это Миша волнуется, как только врачиха сурово глянет, он мне сразу тапочки в сумку и в гинекологию.

— Мам, у нас все прекрасно. Да, из автомата, — честно сказала Инга, сжимая в кулаке наменянные жетончики, — уже времени почти не осталось. Я целую тебя. И Мишу тоже. И от бабушки сто приветов.

— Иничка, я вам пошлю денежек. Наверное, через месяц, да? Жалко, не могу сейчас тебя позвать. Но ты же работаешь, да? И еще эта мама… Знаешь, как зовут? Фаина Леопольдовна! Как славно, что Миша не Леопольд, правда?

— Еще бы.

— Ини…

— Что?

— Ох. Ини, мне нужно. Прости. Я побегу, да?

В трубке дзынькнуло. Инга положила руку на солнечное сплетение под распахнутой курточкой и сглотнула. Как она понимает маму Зойку. Небось, несется в туалет, теряя тапочки на бегу.

За стеклянной витриной кафе белело Виолкино лицо. Инга подходя, улыбнулась, махнула ей рукой. И повернувшись, снова ушла к ряду телефонных будок. Сунула в щель один из трех оставшихся жетонов.

— Алло? Это мастерские художественного фонда? Могу я поговорить с Петром Каменевым? Да. Привет. Нет, узнала, конечно. Просто. Побоялась, вдруг это не ты, а голос похож.

Петр так сильно обрадовался, что ей стало страшно. Нужно сказать ему, что она совсем рядом. И вдруг голос сразу изменится?

— Я. Хорошо я. Подожди. Петр, я в Москве. Да…

Через несколько станций метро, через множество кварталов, забитых домами, высотками и пятиэтажками, через десяток замысловато спланированных деловых центров, два больших парка и путаницу асфальтовых дорог, Петр, держа в руке трубку, сел на диван, глядя на висящую напротив картину. Смуглая девочка с горестным отчаянным лицом, опираясь на руки, следит глазами за кем-то, кто уходит и не остается. Первая, его первая картина в новой жизни.