Но по мастерской тихо ходила подружка, вздыхая и останавливаясь перед другими картинами, бросала на молчаливых собеседников быстрые любопытные взгляды. И его глаза ждали. Требовали ответа на свое.

Она ответила.

— Это очень хорошо, Петр. Очень.

У него внезапно поплыло лицо, отпущенное изнутри, выровнялась изломанная линия бровей, приоткрылись губы. Выдохнул. И рассмеялся.

— Черт! Помнишь, ты летом спросила, смешно, потому что мне? Тебе в смысле надо многое рассказать. Так и есть, видишь?

Инга кивнула. Снова смотрела на картину. Та была хороша и тревожна, никакой наготы не было в ней. Той, в которую тыкала пальцем математичка на уроке, той, которую издевательски говорил Ромалэ. И внезапно она подумала, со стесненным, полным жалости сердцем, бедный, бедный мерзавец Ром, он умер, его нет.

Петр кашлянул и отошел, заговорил с Виолкой, которая, отчаянно стреляя круглыми глазами, указывала на картины и спрашивала что-то, ахала, слушая.

А Инга сидела, замерев. Не знала, что странный, вихрем поднявшийся в ней водоворот, в котором море становится на дыбы, смешиваясь с воздухом, ловя жадными лапами свет и грохоча в упоении от просторной игры, это — власть высказанного таланта. Петр сумел и это — работает. Меняет мир, поет его.

Виолка у широкого подоконника разглядывала поданный Петром альбом, шелестели большие страницы. Хозяин заботливо говорил что-то о каждом рисунке, кивал. И все время поворачивался — посмотреть на тихую Ингу.

Наконец, извинившись, вернулся и сел рядом.

— Ты не уезжаешь сегодня?

— Что? Куда? А, я в Балашихе, у Виолы, там ночую.

— Домой. Ты не едешь еще обратно? — спрашивал беспокойно и она, поняв, отрицательно покачала головой:

— Думала, поеду к маме. Не получается. У меня еще две недели. Но, наверное, уеду домой раньше.

— Глупости, — возразила Виолка, усаживаясь на стул и кладя ногу на ногу. Покачала ловким сапожком на платформе.

— Ты вполне можешь у нас пожить! А павлюшкину маму придумаем куда сплавить.

— Подожди. Девочки, тихо. Инга, тебе что, негде остановиться?

Он широко улыбнулся, и Инга тайно затосковала от этой улыбки. Снова стала смотреть на картину, чтоб держаться за нее, вернуть это ощущение тихого покоя, где Петр — совсем как отец.

— Есть у нее, — надулась Виолка, — плохо, что ли, я так ждала, и мы очень даже прекрасно проводим время. Инкин спит в собственном будуаре, ну мы так смеемся, у нее угол отгорожен, очень уютный.

Петр снова потер подбородок. Оглядел захламленную мастерскую, полную желтого осеннего света — за окном рос громадный клен, совершенно и безупречно прекрасный.

— Инга. А если ты завтра переедешь сюда? Тут диван и есть кипятильник. Ключи у меня, Ваныча на вахте я предупрежу. Умываться и в туалет, правда, придется ходить в конец коридора, но по ночам тут никого, и днем народ сползается к обеду, не раньше. Мне неловко предлагать, такое вот, не слишком шикарное. Но зато не нужно электричек. А Виола пусть приезжает, когда захочет, гуляйте днем по Москве. И я с вами пару раз пройдусь, отдохну.

Виола громко вздохнула, обиженно поджимая губы. Промолчала выжидательно.

— Ты можешь сегодня прямо остаться! Инга! Ну как?

— Я не знаю, — перед глазами возник напряженный Павлюшкин оскал и сам он проплыл к двери комнаты, запахиваясь в драный махровый халат, загремел в ванной, раздраженно чертыхаясь.

— Ой, — звонко вклинился Виолкин голос, — вы говорили, туалет в коридоре да? Инкин, пойдем.

Она цепко взяла Ингу за руку и потащила из мастерской.

В коридоре, толкая в сторону сводчатого окошка, уводила от гнусавого голоса и шептала на ходу, задыхаясь и хихикая:

— Спекся, Инка! Ты молодец. Не зна-аю. Правильно! Еще поупрямишься, он тебе завтра побежит искать хату. Только б осталась. А ты снова, как щас вот, не зна-аю я… Сегодня-то поедешь или остаешься?

— Я, правда, не знаю.

В пустом туалете они разошлись по кабинкам, закрывая фанерные исцарапанные дверцы.

— А кто знает? — сердито ворчала Виолка, возясь рядом.

Спустила воду и выскочила, суя руки под кран и разглядывая себя в захватанное зеркало.

— Фууу, еле дотерпела с вашими страданиями и сомнениями. Значит так. Ты сейчас иди первая. Он без меня еще чего скажет, я ж вижу, мешаю. Ну и ты ему. Только не смей про беременность сейчас! Поняла?

— Я промолчу. Если не спросит.

Инга тоже смотрела в мутное стекло на темное худое лицо с резкими скулами и легкими тенями, легшими под глаза. Ей казалось, по лицу весь мир видит, почему она так изменилась. И думала, Петр сразу поймет и у него все напишется на лице. А он требует, чтоб осталась. Даже молчать как-то нечестно. Но чуть-чуть помолчать (она прислушалась к себе и с облегчением выдохнула) сумеет. Наверное.

— Чего мыслишь? Беги, а я тут похожу, на статуи полюбуюсь. Где это там, певун распевает.