К ответам он так и не пришел. Даже не приблизился.

В любом случае, как ни смотри, Эрих Ван Вейтерен оказался лишь пешкой в игре, не имевшей к нему никакого отношения. «Какая бессмысленная смерть, — думал Рейнхарт. — Совершенно ненужная жертва… единственный, кто, вероятно, выиграл от его смерти, это Келлер, который, очевидно, повысил цену за свои грязные сведения, когда у Клаусена на совести оказалась еще одна жизнь».

«Чересчур хреново, — подумал он в пятидесятый раз за этот мрачный день. — Режиссер из преисподней вновь нанес удар».

— Что вы намерены делать? — спросил Ван Вейтерен.

— Мы объявили там Келлера в розыск, — ответил Рейнхарт. — Естественно. Возможно, кому-то придется туда поехать, рано или поздно… хотя страна большая. А у него ведь достаточно денег, чтобы некоторое время протянуть.

Ван Вейтерен выпрямил спину и снова посмотрел в окно.

— Здорово метет, — сказал он. — В любом случае, спасибо, вы сделали все что могли. Давай будем поддерживать контакт, мне все-таки хочется знать, как пойдут дела.

— Разумеется, — ответил Рейнхарт.

Оставляя комиссара за столом, он впервые за двадцать лет чувствовал, что ему хочется плакать.

Вечер среды и половину вторника он провел на старой вилле в стиле модерн в квартале Дейкстра. Кранце купил целую частную библиотеку, продававшуюся после смерти хозяина; ему предстояло рассмотреть, оценить и упаковать в ящики приблизительно четыре с половиной тысячи томов. Как всегда, следовало учитывать три категории: книги сомнительной ценности, которые трудно продать (для сбыта на вес); книги, которые могут стать украшением букинистического магазина и в будущем, возможно, найдут своего покупателя (не более двух-трех сотен, если принять во внимание вместимость магазина); а также книги, которые ему хотелось бы видеть на собственной книжной полке (максимум пять — со временем он научился обращать моральные вопросы в отчетливые целые числа).

Было довольно приятно расхаживать по этому буржуазному жилищу (если он не ошибся при изучении генеалогии, семья в нескольких поколениях состояла из юристов и членов суда второй инстанции) и перелистывать старые книги. Их никто не торопил, а наследственная подагра Кранце позволяла ему теперь заниматься только работой, которую можно было выполнять сидя. Или лежа. Однако тот все же сперва убедился в том, что в их приобретении отсутствуют научные журналы семнадцатого и восемнадцатого веков — эта узкая область стала на склоне лет его истинным (и, как с сожалением констатировал Ван Вейтерен, единственным) жизненным интересом.

Закончив запланированную на среду работу, Ван Вейтерен поужинал в горьком одиночестве, посмотрел по четвертому каналу старый фильм Витторио де Сика и несколько часов почитал. Впервые после смерти Эриха он почувствовал, что способен концентрироваться на подобных вещах; он не знал, связано ли это с последним разговором с Рейнхартом. Возможно, да, а возможно, и нет. Но в таком случае — почему? Перед тем как заснуть, он немного полежал, подытоживая мрачное развитие событий, приведшее к убийству его сына и молодой медсестры.

Он пытался представить себе убийцу. Думал о том, что тот на самом деле не был движущей силой. Его, похоже, втянули в ситуацию или, скорее, в многоступенчатую, дьявольскую дилемму, которую он пытался разрешить всеми доступными средствами. Убивал, убивал и убивал с какой-то отчаянной, извращенной логикой.

И все-таки под конец сам стал жертвой.

Да, Рейнхарт прав, история не из красивых.

Ночью ему снились две вещи.

Сперва посещение Эриха, когда тот сидел в тюрьме. Этот сон богатством событий не отличался: он просто сидел на стуле в комнате Эриха, а тот лежал на кровати. Вошел охранник с подносом. Они пили кофе и ели какой-то мягкий бисквит, не произнося ни слова; это гораздо больше походило на воспоминание, чем на сон. Сохранившаяся в памяти картинка, которая едва ли сообщала нечто большее, чем изображала. Отец посещает сына в тюрьме. Некий архетип.

Еще ему снился Е. Дело Е., единственное не раскрытое им за все годы работы. В этом сне тоже, в общем-то, ничего не происходило. Е. в черном костюме сидел в зале суда за перегородкой и всматривался в него из глубины темных глаз. На его губах играла сардоническая улыбка. Прокурор расхаживал взад и вперед, задавая вопросы, но Е. не отвечал, а только смотрел на сидевшего среди слушателей Ван Вейтерена с типичной для него смесью насмешки и презрения.

К этому короткому отрывку сна он ощущал гораздо большую неприязнь, но, проснувшись, никак не мог определить, в какой последовательности они ему снились. Какой фрагмент шел первым. За завтраком он размышлял над тем, не могли ли они быть как-то смонтированы друг с другом на манер фильма — Эрих в тюрьме и Е. в зале суда — и какая в таком случае мысль могла крыться за этим параллельным сном.

Ни к какому ответу он не пришел. Возможно, потому что не стремился прийти. Возможно, потому, что ответа не существовало.

Когда в середине дня в четверг с упаковкой и маркировкой ящиков было покончено, он перенес в машину собственный пакет с книгами, заехал на два часа в бассейн и около шести вернулся к себе домой в Клахенбюрх. На подаренном ему Ульрикой автоответчике оказалось два сообщения. Первое было от нее самой; она говорила, что собирается приехать к нему в пятницу с бутылкой вина и мясным паштетом с грибами, и интересовалась, не может ли он раздобыть корнишонов и прочий гарнир, по собственному усмотрению.