Йохен Влаармейер водил автобус между Маардамом и деревней Каустин более одиннадцати лет.

Шесть рейсов в каждом направлении. Ежедневно. Не считая выходных дней, согласно скользящему графику, и, разумеется, кое-каких недельных отпусков.

Первый и последний рейсы были в некотором отношении бессмысленными. Впрочем, только в некотором. Не имелось никаких разумных причин для того, чтобы отправляться в Каустин в половине седьмого утра, равно как и для того, чтобы выезжать оттуда двенадцатью часами позднее. Однако на ночь автобус следовало оставлять в гараже на аллее Леймаар, а Влаармейер ничего не имел против того, чтобы иногда прокатиться порожняком. Отнюдь. С годами он стал все больше рассматривать пассажиров как некую помеху в работе и приятными моментами жизни считал прежде всего вечерние рейсы обратно в город. Полное отсутствие транспорта на дороге. Пустой автобус, и еще один рабочий день позади. Чего же еще желать?

По воскресеньям количество рейсов сокращалось до четырех. По два в каждую сторону. Он выезжал в девять часов утра — всегда гарантированно без пассажиров — и поворачивал обратно в десять с грузом из четырех деревенских старух, направлявшихся на службу в церковь Кеймер. Собственная церковь их почему-то не устраивала. Или, может, она не работала; Влаармейер не питал особой любви к таинствам с тех пор, как более тридцати лет назад у него отбил девушку молокосос-студент, изучавший теологию.

В два часа он отвозил деревенских старушек обратно домой. К этому времени те успевали еще выпить кофе с пирожным в кафе на площади Розенплейн.

Всегда одна и та же четверка. Две маленькие толстушки и две сгорбленные исхудалые старушенции. Он много раз задавался вопросом, почему бы автобусной компании не возить их на такси. Выходило бы дешевле.

В это холодное воскресенье их оказалось только трое, поскольку фрекен Виллмот, одна из толстушек, болела гриппом. Об этом незамедлительно доложила продрогшая от ветра фру Глок, как только залезла в автобус возле школы.

Тридцать восемь и два и увеличенные миндалины, сообщили ему. Сильный насморк и ломит все тело. Просто чтобы он был в курсе.

И та же фру Глок закричала так, что он чуть не съехал в кювет. Произошло это перед самым длинным поворотом на подъезде к деревне Коррим; крик был такой, как если бы Влаармейеру случайно залетела в ухо чайка.

Он выровнял автобус и взглянул в зеркало заднего вида. Увидел, что старая женщина, приподнявшись со своего места, колотит рукой в боковое окно.

— Остановите автобус! — кричала она. — Господи, ради бога, остановитесь!

Йохен Влаармейер затормозил и остановился у обочины. «Черт возьми, — подумал он. — Теперь еще кого-то из них хватил удар».

Однако, оглядев салон, он увидел, что все трое вполне бодры. Во всяком случае, не хуже обычного. Те две, что сидели в конце автобуса, разинув рты уставились на фру Глок, которая продолжала колотить по стеклу и выкрикивать что-то нечленораздельное. Он вздохнул, вылез из-за шоферской загородки и подошел к фру Глок.

— Давайте успокоимся, — попросил он. — Попробуем разобраться культурно. Что, скажите на милость, на вас нашло?

Она умолкла. Два раза сглотнула так, что вставные челюсти щелкнули, и уставилась на него.

— Тело, — пролепетала она. — Женщина… мертвая.

— Что? — воскликнул Йохен Влаармейер.

Фру Глок указала назад, в сторону поблескивавшего черным поля:

— Там. На обочине… тело.

Затем она опустилась на сиденье, уткнувшись головой в руки. Две другие дамы поспешили к ней по проходу и с некоторым сомнением принялись ее утешать.

— Тело? — переспросил Влаармейер.

Она стала снова стучать по стеклу, на что-то указывая. Влаармейер две секунды поразмышлял, затем нажал кнопку, открыл дверь, вышел из автобуса и двинулся вдоль обочины в обратном направлении.

Он обнаружил ее приблизительно через двадцать пять метров. По диагонали через мелкую канаву, отделявшую дорогу от свежевспаханного поля, лежало тело женщины. Оно было завернуто в какой-то кусок ткани, напоминавший простыню… очень грязную и слегка развевающуюся простыню, оставлявшую одну ногу и фрагменты верхней части тела обнаженными, в частности большие белые груди и торчащие под неестественными углами руки. Женщина лежала на спине, лицо было обращено прямо к небу, но большую его часть заслоняли, похоже, почему-то прилипшие к нему мокрые рыжеватые волосы.

«Проклятие, — подумал Влаармейер. — Вашу мать». Потом, очистив желудок от всего основательного завтрака — от каши, сосисок и яиц, — он побрел обратно к автобусу, чтобы позвонить по телефону.

Когда комиссар Рейнхарт и инспектор Морено добрались до деревни Коррим, пошел снег. Крупные белые снежинки кружили над полем и, падая, растворялись в мокрой, поблескивающей черной земле.

Патрульная машина с двумя полицейскими, Йунсуу и Келлерманом, уже была на месте. Йунсуу стоял на дороге рядом с мертвой женщиной, повернувшись к ней спиной, скрестив руки на груди и широко расставив ноги, с неприступным видом. Келлерман находился возле автобуса и беседовал с шофером и пассажирами, с блокнотом и ручкой в руках. Три старые женщины стояли, тесно прижавшись к боку желтого автобуса, словно пытаясь согреться друг о друга, — все трое в темных пальто и страшненьких старомодных шляпах; Рейнхарту они напомнили полинялых ворон, выбравшихся на дорогу в поисках пищевых отходов. Шофер Влаармейер нервно топтался рядом и курил.