— Осторожность? — переспросила она. — Что ты имеешь в виду?

— Ты смотришь на меня как на пациента, — ответил Ван Вейтерен. — Прекрати. Моего сына убили, и если я сойду с ума, на меня еще достаточно насмотрятся этим гадким терапевтическим взглядом в лечебнице.

— С чего ты взял? — воскликнула она.

Они молча прошли под руку мимо кафе «Йорике», после чего она остановилась:

— Хорошо, видимо, ты прав. Покончим с фальшивой заботой, но тогда ты хоть изредка открывай рот.

— Хм…

Ульрика всматривалась в него, насупив брови.

— Я согласна, что скорбь может обходиться без слов, но я отказываюсь верить в то, что таким образом мы лучше всего чтим умерших. Нам следует чествовать их, а не оплакивать… как в Мексике или где-то еще. День усопших и тому подобное. Немая скорбь хороша лишь для того, кто хочет ее пестовать.

Ван Вейтерен ненадолго задумался.

— Возможно, — произнес он. — Да, если хочешь все-таки жить дальше, надо, наверное, иногда разевать рот.

Внезапно она расхохоталась. Обхватила его руками и прижала к себе с такой силой, что его заинтересовало, точно ли он смог бы справиться с ней в честном поединке по армрестлингу. Если бы до этого дошло.

— Сдаюсь, — сказал он. — Как ты думаешь…

— Что? — спросила она, выпуская его из объятий.

— Как ты думаешь, мы сможем найти компромисс… где-то посередине между пациентом и спарринг-партнером? Мне кажется, наши отношения бы от этого выиграли.

Она улыбнулась. Снова взяла его под руку и двинулась дальше.

— Ты пытаешься описать идеального мужа, — заявила она. — Таких не существует. Вероятно, мне придется терпеть тебя таким, какой ты есть. То пациент, то спарринг-партнер… но ничего страшного. Ни на что другое я и не рассчитывала. А теперь пойдем к Марлен, посмотрим, есть ли у нее фотографии.

Первый визит наконец состоялся, но получился кратким. У Марлен Фрей были какие-то неполадки с печкой, в квартире было не больше десяти — двенадцати градусов, и девушка как раз собиралась идти ночевать к подруге.

Однако она приготовила с дюжину фотографий Эриха — на двух он, кстати, был вместе с ней. Есть еще несколько штук, пояснила она, правда, не много. Ей, разумеется, хотелось оставить несколько снимков себе, может, они могли бы встретиться в другой раз и договориться? Когда не будет так чертовски холодно. Когда есть негативы, можно ведь напечатать копии, а негативы у нее сохранились. По крайней мере, большинство.

— А как идут дела с…? — поинтересовался он, краем глаза глянув на ее живот.

— Хорошо, — заверила она. — Вероятно, удастся сохранить.

Было заметно, что Марлен очень нервничает, и ему показалось, что она не похожа на себя — ту, какой он ее видел в кафе. С Ульрикой она обменялась лишь рукопожатием и беглой улыбкой, и от краткого посещения остался слегка неприятный осадок.

— Не преувеличивай, — сказала Ульрика, когда они полчаса спустя нашли столик в ресторане «Крауз». — Человек часто все неверно истолковывает, когда сам не до конца уравновешен.

— Уравновешен? — возмутился Ван Вейтерен. — Да я неуравновешен с тех пор, как пошел в школу.

В ожидании Рейнхарта он скрутил четыре сигареты и две выкурил. Кафе «Вокс» не принадлежало к числу его излюбленных заведений — его выбрал Рейнхарт, и Ван Вейтерен опасался, что если они засидятся, то зазвучит джаз. Нечто подобное он вычитал на афише при входе, а в глубине грязновато-коричневого, прокуренного зала имелась маленькая сцена.

Не то чтобы он особенно возражал против джаза как такового. Но Рейнхарт обычно утверждал, что, когда слушаешь — и особенно если умеешь исполнять сам — современный импровизированный джаз, твой интеллектуальный уровень повышается рекордными темпами. Как экспоненциальная функция времени, концентрация и потребление алкоголя… или что-то в этом роде; он не всегда дослушивал Рейнхарта до конца. «Только, пожалуйста, не сегодня, — думал он. — Слишком рано». После смерти Эриха он не мог переварить даже Уильяма Берда [12] или Монтеверди, [13] поэтому напоминавшие колючую проволоку саксофоны казались сейчас не слишком уместными.

Он отпил темного пива и, в ожидании Рейнхарта, погрузился в свои мысли. Задумался над тем, что происходило в эти дни с его сознанием. Над колебаниями. Стало противно. Броски из одного состояния в другое. С одной стороны, его привычная — не слишком оптимистичная, но вполне терпимая — вера в существование во тьме неких закономерностей. Определенного рисунка. Пользуясь выражением старины Боркманна, [14] вера в позитивное смирение. И с другой стороны, новое: беспросветное отчаяние, с которым ему, конечно, много доводилось сталкиваться и раньше — особенно в профессиональной жизни, — но которому никогда прежде не удавалось полностью завладевать им.