Отчаявшаяся П.

Нидэм-Мэнор, июнь 1817 года».

Ответа нет.

Проблема с ложью в том, что в нее иногда очень легко поверить.

Даже если лжешь ты сам.

Три дня спустя Пенелопа с Майклом были почетными гостями на званом обеде в Тоттенхем-Хаусе, и это событие предоставило им идеальную возможность поведать свою тщательно придуманную историю любви нескольким главным сплетникам светского общества.

Сплетникам, просто жаждавшим соответствовать своему званию, если то, как они прислушивались к каждому слову Пенелопы и Майкла, хоть что-то значит.

И это не говоря о взглядах.

Пенелопа не пропустила ни одного... когда они вошли в Тоттенхем-Хаус, тщательно продумав свое появление, чтобы не прийти ни слишком рано, ни чересчур поздно, и обнаружили, что остальные приглашенные тоже тщательно продумали свое появление и пришли пораньше, как раз для того, чтобы не упустить ни единой минуты первого вечера маркизы и маркиза Борн в светском обществе.

Не пропустила она и взглядов, когда Майкл продуманно положил свою большую теплую ладонь ей на спину, подталкивая Пенелопу в гостиную, где гости ждали, когда их пригласят в столовую. Ладонь он положил с высочайшей точностью, сопроводив этот жест такой теплой улыбкой (едва узнаваемой), что Пенелопе с трудом удалось скрыть восхищение его стратегией и неожиданно охватившее ее удовольствие.

Этим взглядам сопутствовало трепетание вееров в слишком холодном помещении и шелест шепотков. Пенелопа делала вид, что ничего не слышит, и смотрела на своего мужа, надеясь, что взгляд получается достаточно любящим. Должно быть, у нее получилось, потому что он наклонился к ней и прошептал:

— Ты справляешься великолепно, — прямо ей на ушко. При этом ее окатило волной удовольствия, хотя она и поклялась себе, что не поддастся его чарам.

Пенелопа мысленно отругала себя за эту теплую приторность. Напомнила себе, что не видела Борна с самой их брачной ночи, что он ясно дал ей понять — все эти проявления супружеских чувств всего лишь представление для публики, но все же щеки ее зарделись, и когда она заглянула в глаза мужа, то увидела в них удовлетворение. Он снова склонился к ней.

— Румянец — просто верх совершенства, моя невинная малышка.

От этих слов пламя окончательно заполыхало, словно они и вправду страстно любят друг друга, хотя на самом деле все было наоборот.

На время обеда их, разумеется, разъединили, и началось настоящее испытание. Виконт Тоттенхем проводил Пенелопу на ее место, втиснув между собой и мистером Донованом Уэстом, издателем двух самых читаемых в Британии газет. Уэст был златовласым очаровашкой, замечавшим, казалось, все на свете, в том числе и нервозность Пенелопы.

Он обратился к ней так, что слышала только она:

— Не давайте им ни малейшего шанса. Они сразу этим воспользуются, насадят вас на вертел, и с вами будет покончено.

Он имел в виду женщин.

За столом их оказалось шесть, и каждая сидела с поджатыми губами и высокомерным видом. Их беседа — вполне непринужденная на первый взгляд — велась тоном, который придавал каждому сказанному слову двойной смысл, словно все они собрались ради розыгрыша, не известного ни Майклу, ни Пенелопе.

Это непременно привело бы Пенелопу в раздражение, если бы они с Майклом не имели собственного секрета.

И только в конце трапезы разговор коснулся их.

— Поведайте нам, лорд Борн, — процедила вдовствующая виконтесса Тоттенхем голосом, слишком громким для приватной беседы, — как вышло, что вы с леди Борн обручились? Я обожаю любовные истории.

Еще бы не обожала. Любовные истории — лучшая почва для скандала. Общая беседа внезапно прекратилась, и собравшиеся замолчали, дожидаясь ответа Майкла.

Он кинул на Пенелопу теплый, любящий взгляд.

— Сомневаюсь, что хоть кто-нибудь в состоянии провести четверть часа в обществе моей жены и не влюбиться в нее. — Сказанное уже само по себе было скандальным. Ни один хорошо воспитанный бессердечный аристократ не произнесет подобного вслух, и в ответ раздался общий вздох изумления. Майкл, похоже, не обратил на это внимания, потому что добавил: — Право же, это подарок судьбы, что я оказался там на День святого Стефана. И что она тоже там была — ее смех напомнил мне о том, как много я должен в своей жизни исправить.