Шли секунды. Минуты. Часы... да какая разница?

Значение имел только этот мужчина. Его поцелуй.

Только это.

И вдруг все закончилось. Он медленно поднял голову, еще раз нежно чмокнул ее в губы и убрал ее руки со своей шеи. А затем улыбнулся ей, от его взгляда перехватило дыхание, и Пенелопа вдруг поняла, что он впервые улыбнулся ей — и только ей — со времен детства.

Это волшебно.

Он открыл рот, собравшись что-то сказать. Пенелопа чувствовала себя как на иголках, не в силах скрыть предвкушение, которое ощутила, когда его губы сложились, чтобы произнести первое слово.

— Тоттенхем.

Она пришла в замешательство, брови сошлись в ниточку.

— Обыкновенно я не одобряю джентльменов, пристающих к дамам в моих коридорах, Борн.

— А как насчет мужей, целующих своих жен?

— Честно? — Тоттенхем говорил сухим, как песок, голосом. — Думаю, это нравится мне еще меньше.

От унижения Пенелопа зажмурилась. Он играет ею как пешкой!

— Держу пари, ты изменишь свое мнение, когда познакомишься с моей свояченицей Оливией.

Услышав это ей захотелось причинить ему боль. Настоящую. Физическую. Сильную.

Он сделал это нарочно.

Все это ради Тоттенхема.

Продолжать изображать брак по любви.

А вовсе не потому, что он не в силах удержаться.

Неужели она так ничему и не научится?

— Если она хоть немного похожа на сестру, боюсь, это пари мне не выиграть.

Майкл рассмеялся, а Пенелопа вздрогнула. Она его ненавидит. Ненавидит фальшь всего происходящего.

— Не смею рассчитывать, что ты дашь нам еще минутку.

— Полагаю, я должен, иначе леди Борн больше никогда не посмотрит мне в глаза.

Пенелопа, уставившись на складки галстука Майкла, постаралась произнести как можно хладнокровнее (понимая, что беззаботности достичь не удастся).

— Я не совсем уверена, что минутка сможет это изменить, милорд.

Он снова ее использовал.

Тоттенхем хмыкнул.

— Бренди уже налит.

И исчез. А она осталась одна.

С мужем, который, похоже, взял за правило всякий раз разочаровывать ее. Она не отвела глаз от накрахмаленной ткани на его шее.

— Отлично сыграно. — В голосе Пенелопы прозвучала печаль, но если он это и услышал, то виду не подал.

Борн ответил так, словно они не целовались в темном углу, а обсуждали погоду:

— Думаю, нам придется пройти еще долгий путь, доказывая, что поженились мы не только ради Фальконвелла.

Она и сама едва в это не поверила.

Право же, похоже, она так и не выучит свой урок. На самом деле нечестно, что она так на него злится. Что ей так больно. Глупая идея о браке по любви принадлежит ей, разве нет? Так что и винить за то, какой она себя чувствует, остается только себя.

Дешевкой. Использованной. Но зато ее сестер ждет приличное, ничем не запятнанное супружество. И оно того стоит.

Пенелопа подавила грусть.

— Зачем ты это делаешь? — Он вопросительно поднял брови, и она пояснила: — Соглашаешься на этот фарс?

— Да. Мы все что-то получаем от этой игры. От этого фарса. Тебе не стоит сожалеть о нашем соглашении, потому что я извлеку из него немалую выгоду. Давай провожу тебя обратно к дамам, — предложил он, беря ее за локоть.

Почему-то мысль о том, что он играет свою роль в этом фарсе ради собственной выгоды, заставила ее почувствовать себя еще ужаснее. Словно Пенелопа тоже стала жертвой его лжи.

Его вероломство вызвало гнев, мгновенный и жаркий.

Она отдернула руку почти свирепо.

— Не смей ко мне прикасаться.

Он вскинул брови.

— Прошу прощения?

Она больше не желала, чтобы он находился рядом. Не желала напоминаний о том, что ее тоже одурачили.

— Пусть мы изображаем любовь для них, но я-то не они! Не смей больше ко мне прикасаться, если это не напоказ для них.

«Боюсь, я этого не вынесу».

Он вскинул обе руки вверх, показывая, что услышал ее требование. И повиновался.

Пенелопа резко отвернулась от него, пока не наговорила еще чего-нибудь. Пока не выдала свои чувства.

— Пенелопа, — окликнул Борн, когда она уже ступила в тускло освещенный коридор. Она остановилась, и в душе вспыхнула надежда — сейчас он извинится! Скажет, что ошибался. Что на самом деле она ему не безразлична. Что он ее хочет. — Это самая сложная часть — с дамами. Ты понимаешь?

Он всего лишь имеет в виду, что она должна продолжать притворяться. Что наедине женщины станут расспрашивать ее куда подробнее, чем на публике.