– Хотелось бы мне тебя понять, – прошептала Аурелия. – Что ты хочешь сказать?

– Я и сама толком не знаю, – призналась Айза. – Но начинаю понимать, что все эти годы меня пугали не мертвые, которые ко мне приходили, а место, где они обитают.

– Твоя собственная голова? – намекнул венгр.

– Возможно, – согласилась Айза. – Конан Дойл считал, что на вершине тепуя могли все еще существовать чудовища, поскольку они миллионы лет были изолированы от остального мира. Мне в детстве нравилось быть не такой, как все, и поэтому я сторонилась окружающих. Думаю, настало время измениться.

– И ты думаешь, что этот разрисованный дикарь тебе поможет? – недоверчиво спросил Себастьян. – Он только заморочит тебе голову, но мы зашли слишком далеко, и было бы глупо не сделать последнего шага. Можешь быть уверена, что я не стану вмешиваться в то, что ты делаешь, как бы мне ни было больно.

Айза повернулась к Асдрубалю:

– А ты?

– Не волнуйся.

– Спасибо. – Она поцеловала руки матери. – Тебя мне не нужно об этом просить; я знаю, что ты это сделаешь. – Она на мгновение прикрыла глаза; вид у нее был утомленный. – А сейчас мне хотелось бы отдохнуть. День был слишком тяжелый.

Спустя пять минут она спала, но не потому, что на самом деле устала, а потому, что ей было необходимо заснуть, чтобы Ксанан пришел и развеял многочисленные сомнения, одолевавшие ее в последние дни.

– Я уже здесь, – сказала она ему, как только он выступил из тьмы и уселся у огня, не выпуская из рук свой лук. – Я пришла сюда, как хотел твой шаман, но не думаю, что он способен объяснить, что ему от меня надо. А ты это знаешь?

Индеец еле заметно кивнул.

– Теперь знаю, – ответил он.

– Можешь мне сказать?

– Пока нет.

– Почему?

– Потому что сначала тебе надо познакомиться с моим народом, а мой народ должен познакомиться с тобой.

– Что им надо знать обо мне?

– Что ты и правда такая, какой они тебя себе представляли, что их мольбы были услышаны… и это не очередная фантазия Этуко. – Он помолчал. – Думаю, они имеют право в этом убедиться.

– А ты сам как считаешь?

– Мы, мертвые, не имеем права высказывать свое суждение. Жить – значит строить догадки. С тех пор как я умер, я знаю, где правда и где ложь, и поэтому не могу иметь мнения.

Айза несколько растерялась, услышав подобное заявление, и не удержалась от замечания:

– Никогда не думала, что яноами способен так себя вести.

– По эту сторону нет яноами или «разумных», только мертвые.

Она посмотрела на него с глубоким сочувствием:

– Ты начал уставать от всего этого, не так ли?

– Так же, как и ты. И живым, и мертвым необходимо знать, где мы находимся, а ни ты, ни я этого не знаем.

Айза не ответила, закрыла глаза и впервые смогла насладиться сном и позволить телу расслабиться. Однако на этот раз Ксанан не растворился во тьме, а остался на месте, опираясь на лук и глядя в огонь. Он стерег ее сон и вновь затянул свою монотонную молитву:

На какое-то мгновение он прервался, необычно пристально посмотрел на спящую девушку и повторил последнюю строфу:

Бачако Ван-Яну было известно, что, когда гуаарибо или гуайка строят мост – пусть даже такое ни на что не похожее и ненадежное сооружение, – можно не сомневаться: это означает, что на расстоянии полудневного перехода, что вверх, что вниз по течению, нет такого места, где можно перебраться через реку.

Кроме того, полковник Свен Гетц наверняка прятался в зарослях на том берегу, чтобы подстрелить Бачако, как обезьяну на ветке, стоит только тому вновь ступить на мост, который метис Вонючка метко назвал «трапецией». Поэтому мулат решил побродить по окрестностям и поискать: вдруг вниз по течению река ведет себя спокойнее?

Он потратил почти целый день, чтобы найти такое место и соорудить некое подобие плота, который позволил бы ему переплыть реку вместе с оружием и провизией, и, хотя во время переправы натерпелся немало страха, представляя себе, что немец, гуайка и даже кайманы вот-вот нападут на него в самый неожиданный момент, единственная трудность, с которой ему пришлось столкнуться, заключалась в том, чтобы уцепиться за ветку самана и затем подтянуть плот к противоположному берегу, стараясь уберечь скудные пожитки.