Хотя звери были и впрямь необычные. И самым необычным казалось то, что на них ехали не люди, а ковры.

Потом Анита вспомнила — животные эти прозывались верблюдами. Только ей почему-то всегда казалось, что они куда больших размеров, хотя она и не могла сказать, почему ей так казалось. Так или иначе, эти верблюды были габаритами с обычного осла. Двугорбые, волосатые, с длинными изогнутыми шеями и губастыми вытянутыми мордами. Полторы дюжины верблюдов медленно топали один за другим, огибая дюну, и на каждом сидел узкий прямоугольный ковер — нижняя часть изогнута так, что два угла напоминают ноги, которые наездники прижимали к волосатым бокам животных, а верхние углы опущены — вроде рук. У некоторых в «руках» были плетки, у других — кривые сабли. В целом, если бы не отсутствие голов, издалека они вполне бы смахивали на людей.

— Бедуины… — очень тихо произнес Аладдин.

Все ковры были рыжими и лохматыми — и верблюды под ними тоже были рыжими и лохматыми. Большинство наездников на середине стягивали матерчатые пояса, и это очень напоминало узкие талии, от которых ткань кверху расходилась — словно рубаха от торса к плечам.

— Странные какие… — прошептала ведьма.

Процессия двигалась тихо, лишь верблюды иногда едва слышно плямкали губами. Ветер развевал их шерсть и густую длинную бахрому наездников — будто ржаво-рыжие волосы на головах дикарей. Верхние углы ковров, свернутые спиралями, крепко сжимали рукояти сабель. Солнечные зайчики поблескивали на широких кривых клинках. Стремян и седел не было, ковры сидели прямо на спинах между горбами, которые слегка покачивались из стороны в сторону при каждом шаге.

Вот процессия миновала дюну, внизу прошел последний верблюд… И наконец бедуины исчезли в узком пространстве между двумя барханами.

Еще некоторое время путешественники лежали неподвижно. Затем Тремлоу сел, покрутил головой и негромко сказал:

— Дорогая, ты не могла бы меня слегка почистить, а то щекотно…

Пока Анита стряхивала песок с его спины, Аладдин приподнялся и энергично дернул верхней частью, будто собака, вышедшая из воды, — пустил несколько коротких волн по всей своей длине. Песчинки взлетели сухим облаком.

— Что за бедуины такие? — спросила у него ведьма.

— Нелетучие ковры. Диалектический материализм учит нас, что это другая ветвь эволюции. Они издавна обитают в пустыне и все больше очеловечиваются. Хотя все же это дикое племя, они дремучи и классово не подкованы. Впрочем, бедуины всегда относились враждебно к централизованной падишахской власти. Однажды я пытался поднять их на организованную борьбу, но эти анархисты-индивидуалисты… короче, они чуть меня не убили.

— Да уж… — неопределенно сказал Шон. — А что они тут делают?

— Иногда бедуины воюют с паласами Оттомана и ассасинами. Быть может, часть их также попала в рабство, и теперь они собираются…

— Ладно, поползли, посмотрим, — решил Тремлоу.

Забравшись на вершину дюны, они вновь улеглись, приподняв головы. Бладо, тихо сопя, устроился между рыцарем и ведьмой.

— Какой ужас, — прошептала Анита, разглядев, что происходит внизу.

От океанского берега сюда была прокопана длинная глубокая канава или ров — в общем, углубление, по которому в пустыню попадала вода. Песок жадно заглатывал ее, впитывал в себя, а золотоносный карьер представлял собой округлую воронку в конце этого рва, состоящую в основном из грязи. Из дна торчали две сваи, между их верхушками была закреплена ось, на которой вращалось очень большое и широкое деревянное колесо. На ободе виднелись черпаки. Они погружались в зыбкое дно, заливая колесо струями мокрого песка, вращались и выплескивали оставшуюся грязь на склон, где в ней копалась уйма полуголых людей с лопатками и ситами. Сбоку в колесе виднелось множество железных колец, к ним короткими цепями были прикованы ковры — они-то и заставляли его вращаться.

— Бедняги, — прошептала Анита, увидев, как измождены большинство из них.

— Вот он, человеко- и ковровоненавистнический фундамент, на котором покоится здание падишахской власти! — провозгласил Аладдин с возмущением.

Когда один из копающихся в грязи людей обнаруживал в своем сите золотой слиток или просто крупинки драгоценного металла, к нему подлетал ковер — не из тех, конечно, что были прикованы к колесу, но тоже раб, волочащий за собой тяжеленную гирю на цепи, — и работник бросал добычу на него. Ковер, гирей оставляя в грязи и песке глубокую борозду, подлетал к вершине, где стояли домики охраны, бараки и широкий навес. Под ним ведьма разглядела сидящего за столом толстяка. Добычу клали перед ним, он ее взвешивал на серебряных весах и упаковывал в небольшие мешочки.

По сторонам от стола стояли два здоровенных ассасина, ну на склонах и возле колеса их было не счесть — и все с кнутами. Почти дюжина красных треугольных паласов летали выше.

— Там ведь и женщины есть! — возмутилась Анита, чуть привставая. — И дети!

— Ага, а уж мужиков-то сколько… — добавил Шон.

— Мужиков не так жалко.

— Нет, почему же…

— Братья гибнут за металл! — с негодованием произнес Аладдин, увидев, как обессилевший ковер с бахромой, не способный более тянуть за собой тяжелую гирю, упал, как к нему немедленно подскочил ассасин и перетянул поперек ковровьего тела бичом. Раб задергался, через силу поднялся и полетел дальше.

— Это Руми, — провозгласил Аладдин. — А вон Мулин, Зульфия, Габар… кровопийцы повязали всех! Сатрапы, палачи!

Еще некоторое время они лежали, приглядываясь к происходящему. Солнце подползало к горизонту, тени вытягивались.

— Сколько времени прошло? — спросила наконец ведьма. — Драконы уже вот-вот должны вернуться. Подождем их, да и…

Тремлоу возразил:

— Не хотелось бы драконов в это дело впутывать. Одно дело — попросить их быстренько смотаться кое за кем, а другое — в сражении участвовать. Ассасины эти опасные, и сабли у них вон какие острые… А у Кардамуда с Мелонитой, можно сказать, второй медовый месяц.