— Алеша! — раздался слабый голос сзади него.

— Вот ты где? — улыбнулся Алексей.

Он сел на табуретку и боязливо посмотрел на острое лицо Дарьи.

— Как себя чувствуешь? — тихо спросил он.

— Пока ничего.

— Тебе… больно? — нагнулся он к ней близко-близко.

— Водички дай.

Он налил в стакан воды и подал ей.

— У тебя жар, — положил ей руку на голову.

— Пройдет.

— Выздоравливай, Даша.

Она закрыла глаза и помолчала. Потом, словно в раздумье, спросила:

— Тебе доктор говорил?

— О чем?

— Кто у нас — мальчишка аль девчонка?

Алексей закусил губу и долго не мог ответить. Едва сдерживая нахлынувшие вдруг слезы, погладил ей голову:

— Мы, Дашенька… не будем об этом.

— Ну… не будем, — согласилась Дарья.

Чуть повернув к Алексею лицо, долго-долго смотрела на него и полушепотом спросила:

— Сам-то ты теперь чего?..

— Пока ничего. Вот думаю отправить лошадь и остаться. Дождусь, когда выздоровеешь.

Дарья взволновалась. Быстро-быстро замигала черными ресницами, из-под которых лихорадочно блестели глаза, и не то упрашивающе, не то, насколько могла, строго приказала:

— Нет, Алеша, нет, милый, ты туда поезжай! Чего там без тебя? А я тут с Пашей… Зачем около меня сидеть? Там ты… там… без тебя… И лошадь зря не держи. Небось кормов не хватило?

— Еще на раз.

— Видишь? И лошадь заморишь. Поезжай, нынче поезжай. Прямо от меня и запрягай. Чего, говорю, без тебя? Кто? Петька один? Скрутят… А дурака того гони, нечего с ним…

Он хотел было рассказать ей, что вчера слышал о Скребневе, но воздержался. К чему? Верно говорит, ехать надо. А как тут? Как оставить? А что, если видит ее в последний раз? И не ехать — тоже нельзя. Что делается там, неизвестно.

— Хорошо, Даша, если ты настаиваешь, я поеду. Поеду, но только дай мне слово, что выздоровеешь.

Он нагнулся к ней и нежно-нежно погладил ей волосы. Ему хотелось было поцеловать ее, но с соседних коек могли заметить женщины, которые с особенным интересом наблюдали и вслушивались в их разговор. Все-таки не утерпел. Ну-ка, в самом деле видит ее последний раз? Да потом кому какое дело? И, склонившись еще ниже, к самому уху, он тихо, стыдливо, будто в первый раз, шепнул ей:

— Даша, Дашенька, я тебя, если ты не знаешь, я тебя очень люблю… Я тебя, Дашенька, — и тревожно забилось сердце, — я тебя, милая, поцеловать хочу.

— Ну что ж, целуй, — ответила Дарья и зажмурила глаза.

Он тихо поцеловал ее в горячие, сухие губы и уже веселее проговорил, прощаясь:

— Выздоравливай смотри!

— А то как же, Алеша, знамо выздоровею.

Немного пошатываясь, вышел из палаты, переоделся и прямо из больницы направился в райком партии. Есть о чем поговорить ему в райкоме. Да-да, теперь он уж не тот. Пусть ошибаются в райкоме кто угодно и как угодно, а он, Алексей, как шел раньше правильным путем, так и пойдет. Хватит ему уроков. Чересчур хватит. Ну-ка, что ответит райком? А вот и кабинет секретаря.

— Здравствуй, товарищ Уманский.

— Здравствуй, товарищ Столяров. Ты уже успел получить телефонограмму о вызове?

— Никакой телефонограммы я не получал. Приехал сам. Вы ничего не знаете, что у нас произошло?

— Поэтому и вызвал тебя. Натяпали капусты, нечего сказать. От кого другого, но от тебя совсем не ожидал, что ты окажешься перегибщиком. Что с тобой случилось?

— Товарищ Уманский, я пришел сюда не оправдываться, а ругаться. И не тебе нападать на меня, а мне на тебя.

— Вряд ли это удастся, товарищ Столяров. Факты говорят обратное. Факты кричат, что у вас у всех там головы закружились от успехов, — сердито проговорил секретарь.

— От каких успехов, товарищ Уманский?

— Ты разве не читал статью Сталина о перегибах?

— Первый раз слышу.

— Э-эх, работнички! Даже за газетами не следите. Вчера в «Правде» и в «Известиях» была напечатана.

— Ничего не знаю. Объясни.

— Лучше вот сам прочитай, — подал секретарь «Правду».

Начал Алексей читать настороженно, с некоторой опаской, но чем дальше читал, тем лицо его становилось все светлее, радостнее, и мелкие морщины на лбу сглаживались. Искоса то и дело поглядывал на секретаря, почему-то сидевшего угрюмо, и, как дочитал до конца, распрямился и ударил кулаком по столу:

— Ведь это же то самое, о чем я говорил! Как же так? За что же меня обзывали оппортунистом?

— Кто обзывал?

— Твой заместитель! Почему вы защищали Скребнева? Почему ему верили, а мне — нет? В чем дело? И ты же начинаешь упрекать, что виноват я? Разве у меня голова закружилась? У вас она закружилась!