Застывшая дверь сильно хрястнула, и Данилка ввалился к Скребневу. На Данилке теплая, из пестрого собачьего меха, шапка с ушами, одет в полушубок, крытый домотканым сукном. Сборки у полушубка почему-то ниже пояса, отчего Данилка казался еще осанистее; на ногах подшитые валенки с кожаными желтыми заплатками на задниках. В руках не то грабельник, не то большая палка.

— Здорово! — крикнул Данилка. Скребнев кивнул.

— Что угодно? — сдвинув шапку с глаз на лоб, смело спросил Данилка.

— Во-первых, поставь палку в угол, — предложил Скребнев, — а во-вторых, садись. Ты мне нужен.

— По какому делу?

И вызывающе уставился на Скребнева острым, как бурав, единственным глазом.

— Садись.

— Некогда рассиживаться.

— Ладно, коли так, — нахмурился Скребнев. — До меня дошли слухи, что ты выступаешь на собраниях против колхоза. Верно это?

— Верно, — ответил Данилка. — Молчать не люблю.

— Стало быть, вины не отрицаешь?

— Вина не пью, виновным не считаюсь.

— Вижу, востер на язычок. Хорошо, пойдем дальше.

— Иди, только не спотыкнись, — посоветовал Данилка.

— Мне доподлинно известно, — уже повысив голос и как бы нечаянно сдвинув портфель, из-под которого выглянул маузер, начал Скребнев, — что именно ты, а не кто другой, был главарем контрреволюционного поступка, прогоняя рабочего с собрания третьего общества. Факт налицо?

— Приходи, и тебя прогоню, — ответил Данилка.

За дощатой перегородкой, отделявшей комнатушку от сельсовета, сгрудились мужики. Прослышав, что Скребнев на сегодня вызывает Данилку, они заранее собрались в сельсовете и с нетерпением ждали, что из этого получится. Кроме того, «исповеди» подлежал еще Перфил. Мужик тоже занимательный.

Уселись мужики у перегородки так, чтобы ни одного слова не пропустить. Некоторые посматривали в щель.

— Стало быть, не только ты сам не идешь в колхоз, но и других сбиваешь?

— У других своя башка на плечах, а сам не пойду.

— Почему?

— А почему я обязан идти?

— Ты бедняк?

— Был бедняк, стал середняк.

— Тебе что, в колхозе хуже будет?

— А тебе забота, где мне хуже, где лучше? Вот отец родной нашелся!

Скребнев долго молчал. Он затруднялся, что бы еще сказать Данилке. А тот покосился на портфель, заметил маузер и чуть-чуть усмехнулся.

— Выходит, что ты не признаешь советской власти, — решил Скребнев.

— С бабушкой на печке аль один надумал? — спросил Данилка.

— Факт налицо, ты убежденный контр…

— А я вот думаю, что ты убежденный контр…

— Я член партии.

— Мне на это плевать…

— Вот как?! — воскликнул Скребнев. — Тебе плевать на Коммунистическую партию?

— Не кипяти-ись! — поднял голос Данилка. — Иди снегом харю потри. Дурь выйдет. Ишь распетушился, как у тещи на блинах.

Такая выходка вконец взорвала Скребнева. С ним никто еще так не говорил. Он вскочил и застучал кулаком по столу.

— Ты какое право имеешь со мной так разговаривать? Ты знаешь, кто я? Ты забываешь, что я уполномоченный…

— Половину ты намоченный аль весь до пяток?.. — заглушая голос Скребнева, перебил Данилка.

— А-а, та-а-ак!.. — шепотом произнес Скребнев. — Ну, тогда с тобой, с банди…

Мужики замерли. Сначала послышалась возня, бормотание, затем раздался высокий, как всегда на собраниях, голос Данилки:

— Не хватай, не хватай его лучше! Пущай лежит для острастки дураков. Чекушки твоей не боюсь. Мы один на один. Хошь, давай на кулаки? Ну?!

Хлопнув шапкой по столу, Данилка крепко выругался.

— С наганом ты в колхоз не вгонишь! Коих напугал — разбегутся. Таких, как ты, гнать из партии в три шеи надо! Я глаз за советскую власть потерял, а ты, может, в конопляниках прятался. Когда надо, сам войду. А чекушка у меня своя была. Дай-ка мне ее, что ты с ней…

Опять возня, опять бормотанье. Что-то упало со стола. Но вот сразу все смолкло, только слышалось тяжелое дыхание. И голос, совсем иной голос. И не узнать, что это Скребнев говорит. Мягко, робко, упрашивающе: