День я провожу у него на руках, на спине. Он носит меня. Ему очень нравится перекидывать меня с одного плеча на другое, как тючок. К вечеру мы готовы съесть волка, но мне хочется приготовить блюдо, которое должно томиться в духовке три часа. Али согласен ждать. Мы ждем и вспоминаем все, чему научились в школе на уроках физкультуры. Показ обязателен и следует сразу за наименованием трюка. «Кувырок вперед? — Умею». Мы оба делаем кувырки. Кувырок назад дается хуже. Пол очень жесткий. Неудобно. Прыжки в длину. Метание в цель. Прыжок с поворотом. Равновесие. «Хождение на руках», — объявляю я, поддавшись искушению набить себе цену. Ну и что? Будь добра, исполняй. В саду, что служит ареной нашей доморощенной олимпиады, давным-давно стемнело. Я набираю воздуха и, думая только о том, что мне предстоит ходьба, — голова вверху или внизу, без разницы, — переворачиваюсь. Иду ловко, как паучок. И удивляюсь, до чего стали сильные руки. И совсем это несложно. Что на ногах, что на руках.

Я вернулась в ресторан и веду себя здесь, как чужая. Поднимаю руку, чтобы взять кофе на верхней полке, а он в стенном шкафу на нижней. Путаю ящик, где лежат ложки и вилки, с ящиком, где веселки и сбивалки. Ищу ручку холодильника справа, а она слева. Мои руки, помимо моей воли действуют так, будто я на кухне Али. За два дня, что я пробыла в гостях, я готовила раза три, не больше, но руки запомнили новое расположение, а старое, такое необходимое, позабыли. Быстрота, с какой я привыкла действовать, под угрозой. Двигаюсь я медленно. Неуклюже. То и дело расплываюсь в глупой улыбке. Барбара ставит мне на вид, что я не кстати вспоминаю про какое-то алиби, причем застываю на первом слоге.

Бен мной недоволен.

— К вам приходила девушка, — сообщил он мне ледяным тоном.

— И что?

— Хотела с вами поговорить.

— О чем?

— Не сказала.

— А ты не спросил?

— Показала фотографию в газете. Хотела узнать, вы ли это.

— Фотографию?

Бен протянул мне бесплатную газету, из тех, что распространяют у входа в метро. Открыл на рубрике «рестораны». В колонке, отведенной XI округу, указан только один — «У меня», небольшая статья, которую от волнения я не могу прочитать, и расплывчатая фотография. Я рассматриваю ее, руки у меня дрожат.

— Некачественная, потому что снимали через окно, — объясняет Бен.

— Я подам в суд.

Бен хохочет.

— Не путайте себя с Бритни Спирс, — советует он мне.

«Мириам примет вас…» Я перечитываю начало фразы в десятый раз и мне не по себе. «В своем веселом кабачке…» Каком это веселом? Каком это кабачке?

— У нас что? Кабачок? — с негодованием спрашиваю я Бена.

— Да нам это на пользу. Вам на пользу, — поправляется Бен и показывает три звездочки, которыми удостоили нас журналисты.

— Это ты все устроил? — спрашиваю я его.

— Нет. У меня нет связей в прессе, — отвечает он спокойно. — А если бы были, я не колебался бы ни секунды. Прекрасная статья. Сказано о заказах на дом, о питании для ребятишек. Словом, все наши новшества…

Бен воодушевлен. Он настаивает, чтобы я прочитала статью.

— Облом, — говорю я. — Все кончено.

Я не смотрю на Бена, я разговариваю со своей фотографией, фотографией в газете.

— Что вы такое говорите?

— Ресторан закрывается, — повторяю я. — Облом. Всему конец.

— Не сходите с ума, — обрывает меня Бен. — Нечего устраивать историй из-за фотографии в газете.

Мне нечего ему ответить. Я печенкой чувствую, что пора остановиться, а почему, объяснить не могу. Мне сигналят, что я покачусь вниз. Я не хочу снова выкарабкиваться. Я этого не вынесу. Я могу идти только вверх.

— А девушка была красивая, — говорит Бен. — Даже очень.

— Какая девушка?

— Которая хотела с вами поговорить.

— Какого она возраста?

— Лет восемнадцать — двадцать.

— В восемнадцать-двадцать все красивые, — говорю я. — Я тоже была красивой в восемнадцать-двадцать.

Бен разозлился.

— Вы от любви исходите дерьмом? — спрашивает он.

Я понимаю, сколько яда вложено в вопрос, и в существительное «любовь», и в грубое, обидное выражение «исходить дерьмом».

— Извини, — отвечаю я ему, закусив губу. — Но все для меня так явственно, так определенно.

— Она обещала зайти еще, — сообщает Бен и забирает у меня газету.

Он убирает ее к себе в сумку, опасаясь, как бы я не выбросила ее вместе с картофельными очистками.

— Когда?

— Она не уточнила. Я сказал, что вы вернетесь сегодня.

Дурное предчувствие затомило меня. Беда приходит всегда не оттуда, откуда ждешь. Я заподозрила, что девица была с эпидемстанции. В этом отношении у меня далеко не все в норме. Я уже видела, как меня допрашивает, осуждает, наказывает девчонка двадцати лет. Молодые мало что понимают. У незрелых одно орудие — гильотина, я их побаиваюсь. С ученым видом, с раздутыми ноздрями она будет искать недочеты. Ни один от нее не ускользнет.