Али наклонился и пристально посмотрел мне в глаза.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Почему вы спрашиваете?

Он засмеялся. Сказал, что шишки на лбу набивают только малые дети. Что впервые так лечит взрослого человека.

— Мне сорок три, — призналась я.

— Вот и хорошо. Хорошо, — одобрил он. — А с рестораном как идут дела?

— Не знаю. Вроде неплохо. У меня с цифрами проблемы. Счетами занимается Бен. Он говорит, что нам нужно расширяться.

— Бен говорит, что нужно еще вложиться, — поправил он меня.

Я не видела разницы.

— И он прав, — заключил месье Шлиман.

Пока он очищал мой лоб от застывшей пасты, я его потихоньку рассматривала. Широкие, чуть-чуть вывороченные губы. Кривоватые зубы налезают друг на дружку — они были видны, когда Али усмехался, — а усмехался он всякий раз, как паста не поддавалась. Как ни странно, эта их кривизна меня растрогала, словно непривычное украшение на фасаде строгого здания. Снимая кусочки пасты, он бросал их обратно в кастрюльку. Снова осмотрел мою шишку и улыбнулся, довольный результатом.

— Вот теперь гораздо лучше.

Я осторожно потрогала ее кончиками пальцев. Она ощутимо уменьшилась. Али тщательно протер карманное зеркальце и протянул его мне. Чудо из чудес: разноцветный синяк поблек, опухоль спала, вот только кроваво-красный паучок по-прежнему сидел на правой стороне лба.

— Мне дала этот рецепт соседка, — объяснил Али. — Когда дети были маленькими, мы только и делали, что бегали по врачам. Мама у них была очень беспокойная. И вот однажды мадам Дюбрем, что жила напротив, позвала меня в гости. И научила готовить разные снадобья.

Она не хотела, чтобы я рассказывал жене, говорила: «Горожане ничего не смыслят в знахарстве». Жена у меня была из города. «Но вы-то ведь араб, вас знахарство не напугает, так ведь?» Мадам Дюбрем не ошиблась, вот только по какой причине мне понравились ее мази, не знаю, то ли потому что я араб, то ли потому что жаль было бешеных денег, что мы тратили на врачей.

— А чему еще вас научила знахарка?

— Делать пластыри из горчицы и крапивы, лечить вывихи медом и тимьяном, рассказала про сорок три целебных свойства ревеня. И любовным приворотам тоже научила.

— Неужели и правда существуют привороты?!

— Нет, конечно, я пошутил. Будь на свете привороты, моя жена не ушла бы к мэру соседнего городка.

Значит, жена от него ушла? Как хорошо она сделала! Как я счастлива, что она полюбила деревенского политикана и ей с ним хорошо. Несказанная радость затрепетала во мне.

— И давно?

— Что давно?

— Ваша жена?

— Четыре года назад.

— Я помню, какой вы были печальный, — сказала я Али. — Столько грусти было в глазах.

— Я ее любил.

— И по-прежнему любите?

— И она меня любит по-прежнему.

Мне показалось, что мы достаточно поговорили об этой женщине. Она меня больше не интересовала.

— Любовь, — продолжал Али, — никогда не иссякает. Она видоизменяется, но живет по-прежнему.

— И как же она видоизменяется?

— Как угодно. Чаще всего становится ненавистью. Иногда отчуждением. Иногда дружбой.

— Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать. Вернее, совсем не понимаю.

Я поднялась с диванчика. Лоб больше не болел. Сейчас быстренько разрешу проблему любви и продолжу труды на кухне с того самого момента, на котором прервалась.

— Считать, что любовь видоизменяется, было бы слишком просто, — внушала я Али, пока он отмывал кастрюльку. — Если мы признаем, что любовь превратилась в ненависть, значит, любви уже нет. Ее вытеснила ненависть. От любви ничего не осталось.

— И в ночи есть свет, — возразил Али.

— Ваша соседка была права, вы, черт побери, настоящий араб!

Али рассмеялся.

— Вовсе не араб сказал о свете в ночи, — сообщил он мне, — о свете сказал великий французский поэт, я учил его стихи в школе.

— А что вы, собственно, хотите этим сказать?

— Хочу сказать, что отношения мужчины и женщины похожи на небеса. Небеса могут быть голубыми и черными, иногда они покрыты тучами, иногда завешены облаками, но это не важно, они все равно небеса. Ненависть к человеку, которого ты любил, не похожа на другие ненависти, она питается прошлой любовью.