— Предположим, что так. Но что это меняет?

— Ты очень любишь спорить, — улыбнулся Али.

Я опустила голову, потупилась, почувствовала себя виноватой. Я так люблю поток мыслей, люблю, чтобы мысли схлестывались, налетали друг на друга, топили одна другую, сливались, смешивались. Но я стыжусь своей любви, потому что мне часто не хватает слов, потому что не научилась как следует рассуждать, потому что рассуждаю, как деревенская гусыня.

Али поставил кастрюльку на место и сообщил, когда приедет в следующий раз.

— Ты тоже тогда была грустной, — сказал он мне, обернувшись с порога. — У тебя тоже был грустный взгляд.

Наши глаза наконец встретились. «В свете есть тьма», — думала я, глядя в черные-черные, чернее ягод можжевельника, глаза Али.

Я в ужасе: терпеть не могу нанимать людей на работу. Настоял Бен: переговоры должна вести лично я, собственной персоной. Люди должны понимать, кто здесь хозяйка, утверждал Бен.

Мы дали объявление, на нас дождем посыпались письма. Автобиографии и анкеты радостно переполняли наш почтовый ящик, и в их веселом потоке счета мелькали редкими островками. Я принимала желающих в крошечном кабинетике — как уж нам удалось его оборудовать позади бара, сама понять не могу! Принимала в редкие свободные часы, и наши беседы проходили под визг дрели, дрожь отбойного молотка и глухие удары в перегородку: бывший галантерейный магазин все-таки перерождался в ресторан. Парни в оранжевых, белых и синих касках деловито мелькали то там то тут. Ели они исключительно бутерброды с сыром и яблоки. Странная публика, малоразговорчивая и насмешливая. Между собой говорят на языке, который мне совершенно непонятен, со мной — на французском с гортанными раскатистыми «р» и совершенно без артиклей. Но вообще-то ребята предпочитали иметь дело с Беном. Я не внушала им доверия.

Наниматься приходили в основном молодые девушки. Одни вялые, как огуречные шкурки, от других на сто метров разило табаком, попадались и полные тупицы, которые на любой вопрос отвечали «понятия не имею», бывали и чуть-чуть поумней — такие, которым все-таки удавалось что-то выдавить в ответ, вытаращив глаза, краснея и заикаясь. Во второй половине дня в четверг ко мне должна была прийти Руло Малори. Я заранее влюбилась в ее имя. Молилась, чтобы именно она оказалась идеальной кандидаткой. «Руло Малори, Малори Руло», — повторяла я, будто детскую считалку. И представляла ее себе — живая, соблазнительная, яркая и очень надежная. Я не стала читать автобиографии, требовать сертификата или диплома, я же знала, как легко их подделать. Словом, о Руло Малори я не знала ровным счетом ничего.

Она вошла, и я сразу подумала, что она похожа на банан, и, хотя я очень люблю этот питательный фрукт, которым напрасно пренебрегают, сразу же почувствовала разочарование. Она уселась напротив меня, длинная, рыхлая — банан, настоящий банан, ничего другого, к сожалению, не скажешь. И лицо тоже долгое, желтоватое, бесцветное, как зимний день.

Я постаралась приободриться и заглянула в список.

— Вы, стало быть… — начала я, будто не знала, кто передо мной сидит.

— Руло Малори?

Она как будто сомневалась в собственном имени. И очевидно, ждала от меня подтверждения.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять?

Я должна была успокоить ее и относительно возраста.

— Диплом? — спросила я совсем уж коротко, надеясь, что моя лаконичность подвигнет ее на более пространный ответ.

— Школа гостиничного обслуживания?

«Вас там научили так разговаривать?» — очень хотелось мне спросить ее. Но я не спросила. Я задавала другие вопросы, а сама думала, как мучают родители детей, учителя учеников, и потом они становятся вот такими — безразличными, аморфными. Малори Руло похожа была даже не на банан, а на пережеванную лапшу.

От таких девиц меня тошнило. Я упрекала себя в излишней требовательности. Можно подумать, я ищу женщину своей жизни. Спустя три дня у меня появилась аллергия на перхоть, я отводила глаза при виде прыщей и угрей, зябко вздрагивала от голых животов. Бен надо мной посмеивался.

— Нанимая меня, вы так не капризничали, — заметил он.

— Нашел с кем сравнивать! — возмутилась я. — Ты единственный, ты само совершенство.

Губы Бена растянулись в улыбке. А глаза, до чего же грустные были у него глаза!

— Надеюсь, ты не собираешься зареветь? — осведомилась я воинственно.

— Собираюсь, — отозвался он.

По щеке скатилась слеза. Одна-единственная, настоящая.

— Ты знаешь, Бен, скоро я собираюсь…

Он зажал мне рот рукой. Как он догадался, что я собираюсь поговорить с ним об отъезде? Как сообразил, что речь пойдет о преемнике? Да, я собираюсь покончить с делами и ресторан оставить ему. Чувствую, что нашей общей жизни приходит конец. И похоже, не одна я это чувствую. Бен по-прежнему зажимал мне рот. И тут в ресторан вошла Барбара.