Пока мы разговаривали, он ходил вокруг меня на руках.

— Трудно? — спросила я.

— Что трудно?

— Ходить на руках.

— Трудно. Так же трудно, как на ногах, — уточнил он через некоторое время.

Ноги Родриго были согнуты в коленях, ступни болтались прямо у меня перед носом.

— А ты разве не помнишь? — спросил он.

— Чего не помню?

— Как училась ходить.

— Нет. Совсем не помню. А ты?

— А я помню. Я все помню. Знаешь, как меня мама звала? Она звала меня Памятником. А знаешь, кто такой памятник? Тот, кто все помнит. Вот какое у меня прозвище. Помню, как в первый раз встал на ноги. А до этого бегал на четвереньках. Помню, как сказал первое слово.

— И какое же? Папа или мама?

— Я сказал «мандарин».

Я не поверила.

— Мандарин? Что-то я сомневаюсь. Слишком трудное слово для малыша.

— А я не был малышом. Мне было три года. Я долго тренировался про себя. Специально выбрал это слово.

— Мама тобой гордилась?

— Нет, она бы рада была, если бы я сказал «мама».

— Научишь меня ходить на руках? — спросила я Родриго.

Он прыжком встал на ноги и приказал мне подняться. Осмотрел меня. Потрогал бедра, икры. Приподнялся на цыпочки, ощупал плечи и руки. Потом покачал головой.

— У тебя вся сила внизу. Руки слабые, а ноги крепкие. Так не годится. Нужно было раньше руки укреплять. Чем раньше, тем лучше.

— Может, все-таки попробуем?

Благодаря урокам Родриго я теперь умею стоять на руках, правда, всего несколько секунд, но все-таки. А вот двигаться вперед и назад так и не научилась. Родриго учил меня с удивительным терпением. В благодарность я подарила ему книгу «Три приключения льва-худышки» Вильхельмы Шаннон.

— Я не умею читать, — признался он в смущении.

— Не страшно. Я тебя научу.

— А это трудно?

— Ничуть, — ответила я самоуверенно.

Теперь Родриго, должно быть, исполнилось лет тринадцать или четырнадцать. Я не знаю, где он, что с ним. У меня в сумочке лежит сложенная вчетверо бумажка — на ней он написал свое первое слово: «Памятник». Большими печатными буквами, перевернув «я» и «к» в другую сторону. Я ее берегу. Если бы она порвалась или затерялась, было бы очень жаль. Я представляю буквы в виде клоунов. Легкие штрихи карандаша Родриго становятся тяжелыми поленьями и тянут к земле мою сумочку. Да, ему было ничуть не трудно учиться, зато как мне было мучительно учить! Горло у меня сжималось, слезы выступали на глазах. Отчего в моей жизни все с маниакальным упорством повторяется вновь и вновь? Почему мне не пошлют чего-нибудь новенького? Неужели я настолько тупая ученица? Зачем все время сворачивать на обочину и разыскивать в стоге сена неведомо кем потерянную иголку?

Итак, я стосковалась по нормальной спальне. Рассматривала трещины на потолке, и мне казалось, надо мной нависла гигантская ладонь с бесконечной линией жизни.

— Поверьте, — настаивал Бен. — Другого выхода нет. Это самое разумное.

Он взял ручку. Стал высчитывать, обводить результаты.

— Смотрите. Тут не о чем спорить. Все совершенно очевидно.

Кружки в квадратиках, квадратики в кружках. Какая-то сложная схема. Он всеми силами пытался склонить меня на свою сторону.

— Я напрочь лишена честолюбия, — объясняла я ему. — Страсть к наживе внушает мне отвращение. Не желаю расширять ресторан. Хочу оставить все как есть. Разве нам плохо?

— Плохо.

Бен не шутил. Он всерьез рассердился.

— У нас на кухне слишком тесно, — повысил он голос. — Вчера упустили два заказа.

— Но люди ведь не обиделись, — прервала я его.

— Люди никогда на вас не обижаются, Мириам. А толку-то что? Если оставить все как есть, с налогами не расплатимся. Вот взгляните. — Он указал мне на чудовищное число, подчеркнутое тремя жирными чертами. — Нам нечем расплачиваться!

— Нам дадут отсрочку.

— Хватит! — Бен уже кричал. — Хватит! То, что я предлагаю, осуществить не сложно, черт побери! Согласитесь хотя бы ради меня! Всего-то и дел, что арендовать помещение соседней галантереи. Мы никого не выбрасываем на улицу. Ничьих прав не ущемляем. Объявление «Сдается» висит вот уже два месяца. Мы заключаем договор, платим, приводим помещение в порядок и расширяемся.

— На какие шиши?

— Займем.

— Он прав, — спокойно поддержал Бена Венсан.

Я не заметила, как он вошел.

Где твоя гордость, обиженный мужчина?

Я посмотрела на него с удивлением. Он ласково потрепал меня по голове, сел за наш столик и сказал:

— Послушайся Бена, он прав.

Лепесток белой лилии прицепился к вороту свитера. От него исходил запах шафрана. Венсан спокойно смотрел мне в глаза. Мир. Отныне мы с ним добрые соседи.

Мы еще не привели зал в порядок. Работала посудомоечная машина, мусор не вынесен, пол не метен. Я отвернулась. Как же им объяснить, что у меня просто нет сил. Я устала, страшно устала.