— Далеко еще? — спрашивает завуч и вытирает, вытирает ладонями пот.

— Близко, — говорю, — а ты больше не ори, — говорю. — А то я тебя высажу, если еще раз крикнешь. Где крикнешь, там и высажу. Пешком до поста пойдешь.

Второй пост мы проехали минут через десять. Лес кончился, и шлагбаум торчал, как говорится, в чистом поле, если не считать двойного ряда колючей проволоки, идущего в обе стороны до самого горизонта.

— Конечно, поезжайте, если надо… — Молоденький усатый офицер взял под козырек. — Только будьте внимательны, товарищ полковник.

— Разве на сегодня запланированы какие-то стрельбы? — спросил я.

— Да нет, но только что было оповещение. — Он взглянул на часы. — Десятиминутная готовность. Мое дело предупредить. Документы у вас в порядке, — он протянул мне в окошко пропуска. — Проезжайте!

Скоро бетонка оборвалась, и джип оказался на развилке. Следовало выбрать одну из дорог. По качеству они мне обе не понравились: размытые, неухоженные колеи, взрыхленные когда-то танковыми гусеницами и во многих местах перепаханные ударами снарядов.

— Ну, и куда теперь? — спросил я, пытаясь восстановить в памяти оперативную карту местности, которую видел двадцать лет назад.

— Я не знаю… — тихо отозвался мой завуч. — Если верить байкам, там должна быть какая-то мертвая деревня…

Карта будто проявилась перед глазами — со всеми своими стрелочками и флажками, разрисованная синими и зелеными линиями.

— Точно! — сказал я. — Есть деревня!.. — и повернул джип на левую дорогу. — Километров пять еще!

Снова заморосил противный дождь. Машину кидало по выбоинам, и мне пришлось полностью сосредоточиться на управлении. Я вспомнил, что усадьба — точнее, руины — стоит на холме, и очень надеялся ее увидеть; я вспомнил, что под холмом есть пустая деревня и что в деревне этой половина домов — старые, брошенные, а половина — новенькие, с иголочки, крашеные одностенные макеты — муляжи для стрельб. Деревня выплыла из дождя и стала увеличиваться, приближаясь. Я понял, что свежевыкрашенными муляжи были двадцать лет назад.

До объекта оставалось что-то около километра, когда раздался знакомый свист, и среди брошенных домов разорвалась белым дымным облаком первая ракета.

Били точно по мишеням, не мазали, и опасность оказалась невелика: процентов двадцать из ста, что попадут в наш джип. Беда пришла не снаружи, а изнутри. Увлекшись дорогой и собственными мыслями, я не заметил, как подкрался приступ. Понял, что дело плохо, только когда от боли потемнело в глазах.

— Укол сделать можешь? — попросил я, даже не поворачиваясь. — Если умеешь, там на сиденье рядом с тобой сумка, в ней бутерброды, кофе — можешь их съесть, кофе можешь выпить — там шприц и все, что надо… Я бы сам себя обслужил… Но видишь, дурак, перетянул время. В вену сам иглой не попаду!

Грохотало вокруг хорошо, как полагается. Машину так окутало дымом, что вообще ничего было не разглядеть, но, когда он сделал мне укол, грохот весь уплыл на задний план, а разрастающиеся клубы дыма вокруг показались объемной абстрактной картиной, сотканной из черного и белого зыбкого материала. Перебрал завуч немного с дозой, пришлось ему потерпеть, подождать, пока я приду в себя и обрету хоть какую-то адекватность.

— Полковник… — Он осторожно гладил меня по щекам мокрыми руками. — Полковник… Егор Кузьмич!

— Что?

Я открыл глаза и, наверное, слишком нахально и глупо на него посмотрел. Во всяком случае лицо склоняющегося надо мной завуча скривилось так, будто он хлебнул уксуса.

— Да вроде отстрелялись… — сказал он. — Вы можете вести машину?

— Не отстрелялись, — отрезал я и сел прямо. — Скорее всего, только закончили первый цикл… Сейчас будет второй… А вести могу! Сам-то как, не умеешь, что ли?

— Нет, не умею! Второй скоро будет?

— А когда кончили?

— Да минут десять, наверное.

— Ну, значит, минут двадцать еще у нас есть. — Джип уже бултыхался по выбоинам, баранка скользила в ладонях. — Если по развалинам огонь не ведут, то все нормально будет.

— А если ведут?

— А если ведут, то мы с тобой, завуч, имеем шанс погибнуть смертью храбрых.

На этот раз он промолчал, сжав губы, и вскоре мы увидели на холме развалины барской усадьбы. Руины, которые после разгрома детской колонии в восемнадцатом году так ни разу и не привлекли к себе человеческого внимания, если, конечно, за внимание не считать учебные стрельбы.