Забравшись в джип, я развернул машину и, обогнув холм, на котором высилась усадьба, нашел-таки, как на него въехать. Еще при свете я отметил большую пробоину в стене и теперь прикидывал, сможет ли в нее пройти машина. По деревне опять били ракетами. Гул стоял такой, что даже шума собственного мотора не было слышно. За спиной моей ежеминутно вспыхивало, и наплывающий дым, разогревая воздух вокруг, делал его все темнее и темнее.

После долгих усилий мне удалось втащить машину на холм и сквозь пробоину прорваться внутрь здания. Только посыпались какие-то кирпичи сверху, когда я въезжал. Все равно за грохотом взрывов ничего слышно не было.

Свет фары уперся в высокую выщербленную стену. Я почувствовал усталость, но не более. Я был почти счастлив. Отвинтив крышечку фляги, сделал еще пару глотков водки. Спасибо старухе — знает моя бабка, что солдату в ответственный момент нужнее всего. Какой, к черту, морфий?! Без «белой» вот не повоюешь, а без морфия разве только подохнешь от боли.

Выходить из машины не хотелось. В конусе света моей фары клубами плавал дым — он проникал через пробоины — и в этом дыму что-то копошилось, что-то такое, что невозможно было поймать взглядом и осмыслить. Я проверил свое смешное оружие. На бой с каменными монстрами ушла, оказывается, половина обоймы: воды в пистолете осталось от силы на еще один такой же бой. Подав джип немного назад, я осветил пол. Действительно, скрип, услышанный мною снаружи, был скрипом открываемого люка. Теперь хорошо можно было разглядеть откинутую крышку: обитая ржавым железом, она чуть приподнималась на осколках кирпичей. Из люка торчала женская голова. Я сначала даже не понял, что это такое, и только когда появилась рука и девушка высунулась почти по пояс, ясно увидел золотой самолетик на лацкане стюардессы.

«Что-то такое уже было… Что-то, связанное с самолетом… — соображал я. — Конечно… Они приходили ночью: капитан корабля — кажется, его звали Герман — и вот эта самая… Это было перед тем, как меня пытались задушить!..»

Неожиданно стало тихо. Только шорох осыпающихся стен и падающей вдалеке земли. Белая ручка стюардессы сделала приглашающий жест.

Откашлявшись, я как мог громко, но без крика сказал:

— А Герман здесь? Я хочу поговорить с Германом.

Пилотка стюардессы исчезла в люке, и на ее месте тут же возникла мужская фуражка.

— Ну! Я Герман… — сказал детский голос. — Выходите… Мы вам ничего не сделаем!..

— А где Валентин Сергеевич? — спросил я, даже и не думая открывать дверцу моего бронированного джипа.

— Спит, — сказал детский голос. И странная фигура, выкарабкавшись из люка, неуверенно заковыляла в свете фары.

— Почему спит? — удивился я.

— А он устал… И заснул… Мертвые и те спят, когда устанут, а вы хотите, чтобы живые не спали.

Сквозь ветровое стекло я хорошо разглядел это лицо. Оно было совсем близко — нас разделяли какие-то полметра. Полупрозрачное, со следами ожогов, лицо это было без глаз и без рта, только колыхались вместо губ серые полосочки дыма.

— Вы не Герман! — сказал я.

— Конечно нет… — согласился призрак. — Выходите, пожалуйста. Если вы выйдете, всем будет только лучше.

— А где Герман?

— Он в другом месте… — Его рука сделала какой-то нелепый жест. — Там… Туда уходит большинство… Понимаете, — детский голос был немного смущен, — он ведь умер. А мертвые чаще уходят, чем остаются.

— Куда уходят?

— Мы не знаем точно… Никто этого не знает…

— А откуда форма?

— Взяли… Самолет упал на нашей территории… Все, что на нашей территории, принадлежит нам!

Он хотел сказать что-то еще, но его перебил другой — нахальный, кажется, девичий голос:

— Да что ты с ним разговариваешь… Нечего с ним разговаривать… Бери его…

— Извините! — сказал пилот-муляж, и его странное лицо отплыло куда-то назад, в темноту. — Извините!..

Ощутив на своих руках какое-то жжение, я попытался оторвать их от руля, но не смог. Через ветровое стекло в кабину медленно вползали стеклянистые наросты, они совершенно бесшумно обволакивали мои пальцы. Сопротивляться было совершенно бесполезно. Один из наростов прополз по моему рукаву, по груди и неторопливо обернулся вокруг горла. Он был теплый. Теряя сознание, я услышал, как снаружи приближается гул мотора, но это не был двигатель спасительного БТР — скорее, это был шум движка милицейской «канарейки».

Наверное, я сопротивлялся — не помню, но глубокие царапины на собственных руках и большой синяк на лодыжке красноречиво указывали на то, что в бессознательном состоянии я не был пассивен. При свете маленькой коптилки, стоящей рядом, я рассмотрел свои руки. Потом полез в кобуру — удивительно, но пистолет на месте. Вероятно, если бы не героин в моей крови, то скорее всего, меня бы убили. Я сидел на холодном каменном полу, прислонившись спиной к стене. И, что удивительно, я, кажется, улыбался в эту минуту. Валентин Сергеевич оказался рядом. Он лежал на боку и спал, посапывая и сладко жмурясь во сне. Подняв голову, я увидел крышку люка, ведущего в подвал. Фара моей машины все еще светила, и закрытая крышка была окантована белым четырехугольником светящейся щели.