— А какая она будет? Какая тыква? — спросила Ирина.

— Увидите сами. — Герд засмеялся. — Я тоже хочу ее увидеть. Вы привезете ее ко мне. Осенью.

— Разве можно провезти тыкву к вам? В другую страну? Через границу? — Ирина вспомнила муки отца с охотничьими трофеями.

— Можно все, — сказал Герд, — важно захотеть.

Она согласилась. Он прав. Ирина снова заглянула в коробочку. Семена как семена. Белые, толстые.

— Сажайте, ухаживайте. А когда она вырастет, то удивит вас.

— Буду ждать, — засмеялась Ирина.

Герд прикрыл глаза и продолжил:

— Она привезет вас на бал, там будет принц…

Ирина засмеялась.

— Хотите рассказать сказку о Золушке?

— Да-да, — кивнул он, открывая глаза. — Не сказка — правда. Герд Бреннеке знает то, чего не знают другие. — Он играл светлыми бровями и улыбался. — Ему подсказывает тыква. Она изменила мою собственную жизнь.

— Правда?

Ирина ожидала, что он расскажет свою историю. Но объявили рейс на Вену.

— Ох, ваш рейс, Герд.

Он вынул визитную карточку.

— Вот адрес электронной почты. Спрашивайте, я дам совет. Вы станете королевой бала…

— Тыквенного? — с заметной долей ехидства спросила Ирина.

— Бала жизни, Ирина. — Он отечески потрепал ее по плечу.

Что ж, если жизнь — тыквенный бал, усмехнулась она, почему нет? Все-таки эти иностранцы — дети в любом возрасте, снова подумала она, шагая рядом с Гердом к стойке регистрации.

Ирина проводила гостя, в тот же вечер уехала в Вятку. Дома положила пакетик с семенами в холодильник. Хотела рассказать отцу о подарке, но когда пришла в больницу, поняла: он уже не здесь. Радость, что не подвел клиента, оказалась велика. Ирина увидела на отцовском лице то, чего не видела никогда — слезы.

Конечно, она справилась с работой, потому что за ее спиной стоял незримо отец. У нее хватило ума не относить успех на свой счет или думать о том, чтобы войти в отцовское дело. Как только его не станет, все изменится, понимала она. Ей не найдется места даже в той избушке, которую мужчины построили на паях с отцом.

Отец думал о том же, догадалась она, когда взял ее за руку. Его рука по-прежнему холодная, синяя, кровь с трудом течет по напрягшимся венам.

— Оставь им все. Подарок от меня.

Ирина хотела поспорить — не слишком ли щедро? Она узнала, сколько стоит охота для иностранца… Но отец продолжил:

— Иначе отнимут сами. Тебе хватит. Найди сберкнижки, они под столешницей, на кухне. А еще у тебя есть моя земля. Не спеши продавать, подумай. Распорядись без спешки.

Ирина увидела, как голова отца слегка качнулась на подушке. Губы дернулись, она поняла — он улыбается.

— Хочешь секрет? — прошептал он.

— Хочу, — так же тихо ответила она, наклоняясь к его губам.

— Сегодня я обрел единственную дочь.

— Как это? — настороженно спросила Ирина. Ей стало не по себе — неужели начались «глюки»? — Папа, я давным-давно твоя дочь.

— Нет, — сказал он неожиданно ясным голосом. — Я думал, у меня не может быть детей.

Его лицо покрылось потом.

— Папа, тебе плохо? Позвать доктора?

Он хрипло рассмеялся:

— Не надо. Скоро явится самый главный доктор. Весь в белом… — ясным голосом проговорил он.

Она уловила привычную иронию.

— Ирина, ты вся — моя дочь… Даже по духу. Я рад, ты сделала то, что сделала…

Он закрыл глаза.

— Но, папа, что ты имел в виду? Насчет…

— Только то, что сказал. Все мое — теперь твое. Я оставил завещание. Оно в вазе, с карпом.

Ирина знала его любимую вазу. Отец купил ее на блошином рынке в Ханое. Он часто ездил туда, смотрел, трогал, рылся в развалах. Что-то покупал. Ваза из бело-молочного стекла с блестящим карпом на боку ей тоже нравилась. Краски такие стойкие, что до сих пор не потускнели серебристая чешуя и золотистые плавники рыбы.

— Я не говорил с тобой о матери, — пробормотал отец. — Теперь скажу. — Он закашлялся. — Мне было жаль ее. Такая же несчастная, как я. Я подумал, если от союза со мной ей станет лучше, почему нет? Ту женщину, которую я любил, никто не заменит. Никогда. — Он умолк, а Ирина видела, как лицо его расправляется. — Я хотел уйти за ней следом, — бормотал он, — за моей любовью, но не смог. Теперь знаю, я правильно сделал. Потому что есть ты…

Ирина дышала с трудом, горло перехватило. От нежности такой силы, какой никогда ни к кому до сих пор не испытывала.