Шрифт:
Красный берет подплывал все ближе, вот он, перед ним.
— Простите, вы Виктор Русаков? У меня для вас пакет…
Он протянул руки, они столкнулись с ее теплыми пальцами. Кисть такая же узкая, как она вся. На миг ему показалось, будто к нему вернулась та, ушедшая, чтобы в ином облике соединиться с ним. Может быть, сумела сбежать оттуда, из-за грани жизни, поменяв внешность? Ведь никто не знает, что там…
Он женился на Зое быстро, торопливо, словно боялся, как бы внутри него снова что-то не спеклось и никакие чувства уже не взломают толстый пласт.
Потом приехала ее мать, Маргарита Федоровна, весело осматривала углы, заваленные холостяцким хламом.
— Все разгребем, все вымоем. Ах, как радовался бы отец, — вздыхала она. — Он тоже хотел, чтобы ты, Зоя, жила в Москве.
Начало жизни с Зоей было горячим, обжигающим. Он сам не ожидал такой страсти. Он вел себя так, будто давным-давно хотел только Зою. Ждал, верил, получил, наконец, а теперь делился собой безудержно, щедро, отдавая себя до самого дна. Потому что надеялся накопить еще больше… Чтобы снова отдать. Ей.
Недоверчиво-робкая, смущенная, Зоя тоже, казалось, не могла дождаться его. Он приезжал домой поздно, она открывала ему дверь, он замирал. Жена стояла в тонкой рубашке, которая не закрывала, а открывала тело. Под батистом в цветочек нагота казалась таинственно-манящей. Он молча сбрасывал с себя все, брал ее на руки и уносил в спальню.
Таким было начало.
Виктор не узнавал себя в страстном, пылающем мужчине. Да он ли тот, кто давил в себе желание столько лет, гасил его лишь ему известными способами, чтобы не нарушить верность другому женскому телу?
Уже истлевшему? — однажды задал он себе неожиданный вопрос.
Он не ответил на него, не знал, за сколько лет истлевает плоть.
Но рядом с ним плоть живая, горячая. Она отвечала ему с той же силой, с какой он брал ее.
Но все проходит. Они оба почувствовали, что схватки плоти начали тяготить обоих. Как тяготит затянувшаяся теплая осень, когда все ждут прихода зимы.
К зиме приехала Зоина мать, ее появление стало командой — есть причина унять накал страсти. К тому же Зоя была беременной.
Виктор собирал последние бумаги для поездки во Вьетнам. Зоя приедет позже, уже с ребенком…
— Тебе было очень плохо со мной? — вдруг вспомнил он ее голос, уже недавний.
Она спросила его об этом, когда они решали, как жить дальше.
— Нет, Зоя. Мужчине не бывает плохо с нормальной женщиной. Которая ему физически подходит, — добавил он, помолчав секунду. — Ты понимаешь, о чем я.
Она кивнула. Вышло торопливо, будто она досадовала на дополнение, оно показалось ей лишним. Потом Зоя встала, очень медленно, обошла стол, остановилась перед Виктором. Она двигалась как в танце, отметил он. Зоя наклонилась, поцеловала в макушку.
— Поредела, — заметила она.
Он и сам знал. Ничего, хотел он сказать, не ее забота смотреть, как он стареет. Но промолчал.
— Спасибо, Виктор. За все.
Он усмехнулся.
— И тебе тоже. Спасибо.
25
Вспоминая о времени «обжигающих полетов», Зоя Павловна больше не обманывала себя. Исследуя прошлое, признавалась, что в сладостный мир она возносилась не с Виктором. На его месте — всегда был Глеб, только он. О нем думала она, его представляла. Устрашающий крик матери: «Он твой брат!» оставался за пределами полета, в реальной жизни, он не гасил огня. Мысли не кровосмесительны, только действия…
Ей было легко представить себя в руках Глеба. По танцам с ним она знала каждый изгиб его тела. Его мускулистую грудь, его накаченный живот, устойчивые, словно вытесанные из мрамора, бедра. Даже то, что с твердостью камня вжималось в нее, когда он стискивал ее в объятиях… В танце.
Желание, вот что они танцевали с Глебом. И только потом, рассматривая издали былое, Зоя оценила слова его матери. Она требовала от них целомудрия, так как знала — исполненное желание меняет все. Чувства остывают, уступая место пресыщенности.
Пресыщенность быстро возникла в ее жизни с Виктором. Зоя остыла, когда вместо Глеба-миража рассмотрела реального мужа.
Она испытывала облегчение, когда Виктор уезжал на метеостанцию. Она словно забывала о нем. Никогда не пыталась представить, как он там, что делает. Не спрашивала себя, — думает ли он о ней. Она жила как под гипнозом.
Но кто был гипнотизером всей ее жизни, она тоже поняла позднее. Ее мать, Маргарита Федоровна. Незадолго до смерти она сказала Зое:
— Знаешь, я не хотела тебе говорить, но теперь скажу.