Странно, но Анджело было жаль, что борьбы не получилось. Этельред проявлял порой завидное упорство, и поколебать его было нелегко, но Анджело умело находил убедительные аргументы, получая удовольствие от победы.

После службы Этельред и его люди, магистры, таны, представители всей страны, потянулись в обеденный зал. Король сел на тяжелый, украшенный резьбой деревянный стул. Ни малейшего проявления чувств на угрюмом лице. Все замерли, напряженно ожидая, что он скажет.

Этельред набрал в грудь воздуху и начал речь, подготовленную Анджело накануне:

— Нас постигли тяжелые времена. Многие говорят, что Судный День близок, и я боюсь, что это так. Земля уже дрожит в страхе или предчувствии прихода Христа.

Анджело улыбнулся. Король неплохо управлялся со словами.

— Солнце печет в декабре, но лик его скрыт темными клубами дыма. Слухи о чудовищах, вступивших в битву с силами добра, достигли наших ушей. Те из нас, кто знает Библию, как и полагается всем благочестивым людям, ясно видят развертывающиеся пред нами Знамения. Есть и другие знаки, первым из которых является наступление воинственных племен. Мы уже встречались с ними на суше и на море и знаем их.

Голос короля звучал монотонно, но сила слов сама по себе пробивала дорогу к слушающим. Анджело хорошо подобрал этих новых «советников». Все они жаждали войны, в их глазах пылал огонь зависти и жадности, руки чесались от желания сжать рукоятки мечей. Им не терпелось поскорее покинуть зал и устремиться навстречу врагу.

— Каждый, кто против Господа Нашего — Антихрист. Враг — это тысячи Антихристов. А их вождь — тот самый Дракон, о котором говорится в Книге Откровения. По полученным мной сообщениям, под его властью некий чудовищный змий и зверь, отмеченный числом 666. Даны жили среди нас годами, притаясь, подобно змее в траве, подобно Сатане в Эдеме.

Анджело без большой радости написал эту строчку, но на что не пойдешь ради пущего эффекта.

— Соблазном они склонили нас к пассивности, к уплате дани, когда нам следовало драться с ними, как подобает всем благочестивым людям. Больше этого не будет. Последняя битва началась, и все, кто не спасется, погибнут. Давайте же возьмемся за оружие, как Божие, так и человеческое.

Анджело вздохнул — речи короля так не хватало страсти! Он бы произнес те же слова совсем иначе. Ну да ладно. Судя по тому, как зашевелились слушатели, выступление Этельреда все же произвело должное впечатление.

— Сегодня мы торжественно отмечаем Праздник невинных, воздавая почести и чтя память безвинно убиенных Иродом детей. Что может быть лучшей памятью им, чем уничтожение виновных? А посему я повелеваю, чтобы все даны, появившиеся на этом острове, как плевелы среди злаков, подверглись справедливому истреблению.

Таны ревом выразили свое одобрение. Их страх и ненависть получили наконец выход, Этельред санкционировал бойню, точнее, провозгласил ее богоугодным делом.

Анджело улыбнулся.

Гунгильда была потрясающей женщиной, выделявшейся даже среди своих соотечественников, а здесь, на земле ангелов, она казалась богиней с льняными волосами. Высокая и статная, с волосами, едва тронутыми сединой, она являла собой образец женщины-воина. Легко подверженная как смеху, так и гневу при малейшей несправедливости, Гунгильда так же легко откликалась на беды несчастных и находила доброе слово для нуждающихся. Вот уже четырнадцать лет, как Оксфорд стал ее домом. Время от времени они с мужем, Свейном, скучали по родной Дании, но в общем были довольны жизнью здесь.

Однако последние две недели Гунгильду, сестру Торкелла, все чаще посещал страх. Он глубоко засел в ее животе, тяжелый, холодный клубок, походивший, как ей казалось, на скрюченных злобных карликов, обитавших в Нидавеллире. Впервые страх пришел, когда у Свейна, умевшего работать с железом, стало меньше заказов. Прежде ему приходилось даже отказывать клиентам. Теперь, когда остров все чаще осаждали викинги, которых здесь называли северными разбойниками, он с трудом продавал свои изделия, и их дети часто отправлялись спать с пустыми желудками. На них все чаще посматривали исподлобья, им вслед шептали злые слова, и страх шевелился в Гунгильде, как беспокойный ребенок-карлик.

Гунгильда уже давно не считала себя чужой. Она была англичанкой, как и ее соседи. Посещала церковь и прошла обряд крещения, как и Свейн и все их шестеро детей. Говорила на местном языке почти без акцента, и тревоги жителей Оксфорда были ее тревогами.

Глядя в окно, Гунгильда невольно сжала крестик, висевший у нее на шее. Его сделал и подарил ей в день крещения Свейн, и с тех пор крест был на ней всегда, как языческий талисман-оберег. Последние два дня они с мужем не отваживались уходить далеко от дома. Свейн злился, но, как обычно, хорошо это скрывал. Вот и сейчас он сидел за столом, чиня браслет. Рядом лежала целая груда брошей, ожерелий и перстней.