Мужчина передергивает плечами, направляется к двери, на пороге останавливается.

— Послушай, Вера, как только представится случай, мы вернемся. Я тебе уже рассказывал, вчера встретил Пятравичюса. Он сказал — наш край свободен.

Он произносит это достаточно громко, и женщина прикладывает к губам палец. Оба поворачиваются к спящему ребенку, залитые зеленым светом они напоминают восковые фигуры в паноптикуме.

— Ты идешь по улице и замечаешь: «У этой девушки красивые ноги». Ты едешь в трамвае и обращаешь внимание: «У этой — красивые волосы». Тебя видели вместе с учительницей рисования. Я боюсь в Литву. Ты бросишь меня, и я умру от одиночества.

Мужчина берется за дверную ручку, потом выпускает ее. «Вот-вот, эта неподвижность лица, бесчувственная манера говорить очаровали меня. Когда бродишь, обнявшись, нюхаешь акацию, и тебе хочется видеть обнаженное тело, это так прекрасно. Но спустя десять лет… У-у, когда-нибудь отлуплю ее…»

— Ты говорил совсем по-другому… Много, красиво говорил. Наши мужчины ходят в гости к родителям и «я люблю тебя» говорят после свадьбы. Эти слова они произносят ночью. Днем — никогда. Ты произнес «я люблю тебя», когда светило солнце и пели птицы. У меня защемило в груди. Ты был другим…

Мужчина прерывает ее резким тенором.

— А теперь поняла — я плохой. Прекрасно. Я рад. Поздравляю. Ты же не дикарка. Закончила гимназию, была знакома с нами, ев-ро-пей-ца-ми, — слово «европейцы» он произносит протяжно, по слогам, выражая этим свою иронию. — Какого черта, тогда…

— Ты целовал меня в губы, цвели деревья, мы стояли с тобой у реки, — продолжает женщина, она возвращается к столу, садится, прикрывает свои раскосые глаза, и мужчина понимает: ему остается открыть дверь и уйти в спальню и, отвернувшись к стене, уснуть. Чуть помешкав, мужчина приотворяет дверь, и тут его взгляд упирается в округлую спину женщины.

— У тебя нет логики. Ты убиваешь меня своим настроением. Ты эгоистка. Моя дорогая, в такое время… ведь революция, понимаешь, так на черта эта твоя поэзия! Я хочу увезти тебя из этих проклятых мест туда, где спокойно, хочу спасти тебя и ребенка, а ты несешь бред…

Он говорит на повышенных тонах, женщина умоляюще вскидывает руки, но Мартинукас уже проснулся и смотрит в угол, где стоит фикус.

Неужели он спал? В комнате явно чего-то не хватает, лампа излучает все тот же зеленоватый свет, и родители стоят и наблюдают за ним, за Нукасом. Книжка раскрыта, на ней стоит стакан с водой: нет, комната вроде та же.

Мать первой бросается к постели. Она кладет руку на наморщенный лоб Мартинукаса и спрашивает:

— Пить хочешь, Нукас?

— Хочу пи-пи.

Теперь отец сгибает свою длинную спину и достает из-под кровати горшок. Белый, эмалированный горшок с голубым ободком. Мать сажает Мартинукаса на ночную посудину, от холодного прикосновения по всему телу пробегает дрожь, и в этот миг мальчик видит, как в дверь входит стеклянный человек в длинных зеленых чулках, в красном пиджаке, в голубой волшебной шапочке, а золотой пузырек на ней раскачивается слева направо, слева направо.

— Привет, — говорит стеклыш, и гипсовые цветы на потолке вздуваются. Они превращаются в золотистые абрикосы и желтоватыми пушинками медленно слетают вниз, и абрикосы тают, тают.

— Ку-ку, — раздувает губы стеклыш, он кукует, а у отца на лбу вспухает шишкой бледный ангел, хватает лампу и раскачивает ее слева направо, слева направо.

— Ту-та, ту-та, тили-тута, — разевает беззубый рот стеклыш, — тили-тили-тили-тили, — все быстрей и быстрей выкрикивает он.

На листьях фикуса коричневые кошки, задрав хвост, поедают рассольник прямо из ночных горшков, ломтики огурцов падают на пол, пол не выдерживает, начинает раскачиваться…

— Ту-та, ту-та, тили-тута, тили-ли-ли, ли-ли, — все вокруг вращается с нарастающей быстротой.

И золотой пузырек летает из стороны в сторону, слева направо, слева направо, быстрее, быстрее, быстрее.

Бледный ангел превращается в треугольник, отцепившись от отцовского лба, он подхватывает стакан с водой и принимается мыть комнату, из его глаз капают плоские, треугольные слезы.

Мартинукас видит, что у него больше нет рук, желтовато-зеленые треугольники лежат на красном одеяле.

И стеклыш хватает его за ноги, переворачивает вниз головой.

Тогда Мартинукас приподнимается, дрожа всем своим исхудавшим за время болезни тельцем, вцепляется в волосы матери и кричит: «Не хочу, не хочу!» И еще успевает услышать, как отец глухо произносит страшное слово: «Кризис».

Комната вдруг раскалывается, разлетается на разноцветные осколки, и они летят вниз. Последнее, что видит Мартинукас, — это мокрые и огромные глаза матери.