Ожидание всегда появлялось в комнате очень скоро. Останавливалось рядом и замирало. Совсем как заботливая мачеха. Холодное, строгое, справедливое, неумолимое.

Вот она, дорога. Гравийная дорога среди болот, куда не добраться никаким ветрам. Ветер не раскачивал верхушки елей в здешнем лесу, тихо тут, спокойно всегда. Мое укороченное тело отражается в болотной воде. Волосы ниспадают на плечи. На шее золотая цепь. Рядом ступает Золушка. Я веду ее в недостроенный замок, который возводил из грубой штукатурки — отцовского изобретения. В корзинке у Золушки одна-единственная роза. Почему? Да потому, что на болотах розы не растут. Там, за ельником, есть совсем другой мир, другие небеса. Пахучие, ласковые, убаюкивающие. Этот мир обнесен толстыми стенами, вдоль стен стоят стражники в латах и держат наготове копья. Однако копья опустятся, и ворота распахнутся, и Золушка введет меня внутрь. И пускай внутри не слишком роскошно. Красноватого цвета пол; щели; ползущий паук — мудрый хозяин недостроенного замка. Он-то знает, отчего пахнет роза, отчего походка Золушки заставляет стражников в латах опустить копья и почтительно склониться перед нею.

Но… рядом застыло ожидание. И я вдруг увидел комнату, в которой играл. Разложенные полукругом кусочки штукатурки. Зеленую картину на стене; ее отцу подарили его ученики. Они перерисовали открытку, художник плохо стер карандашный контур вокруг заходящего солнца, старательно проведенный карандашом № 1.

Я видел ножки стола — под одну из них была подсунута щепка. Видел дыру в диване и вылезающие опилки. Видел свои грязные ногти. Я ковырял в носу. И мне хотелось и смеяться, и плакать. Чувствовал это бесконечное ожидание родителей, которые еще не скоро вернутся.

И тогда я решался на борьбу. Надо прогнать прочь это ожидание. Напугать его. Уничтожить. Рассмешить. Я распахивал окно, слушал крики чибисов и набирал полную грудь угрожающей прохлады.

Я был индейцем. Смелым и беспощадным. Мои руки цепко держали окровавленные скальпы врагов. Ожидание должно было ускользнуть в открытое окно.

Я был рыцарем. Протыкал обоюдоострым мечом потолок, разбивал вдребезги электрическую лампочку, рассекал диван. Я должен был изрубить ожидание в куски.

Я был каннибалом. С шипением кипела вода в огромных котлах, в них варились белокожие. Комната гудела от огня и дыма. Ожидание должно было сгореть или задохнуться.

Я был клоуном в цирке. Кувыркался через голову, ласточкой сигал на пол. Заливался дурацким смехом. Ожидание надо было развеселить.

И наконец, я уставал. Снова усаживался возле разложенных по полу кусочков штукатурки. Паук и стражники из замка попрятались в щели. Золушка… да ее просто нет. Нет другого мира, иных небес. Пахучих, ласковых, убаюкивающих. Ожидание по-прежнему стояло рядом. Заботливая мачеха. Я закрывал окно. Мне не хотелось больше слушать крики чибисов, не хотелось дышать прохладой. Я опять рассматривал ножки стола, картину, опилки. Зеленую лампу, небо, затянутое тучами. В ушах звенела неуловимая мелодия. Может, именно тогда и родился тот звук, который позже превратился в слово Зоори!

Я ждал родителей с бьющимся сердцем. Потихоньку темнело. Небо и предметы обретали серый оттенок. Я уже не сопротивлялся ожиданию. Сидел на полу и ковырял в носу. Наверное, я бы зашелся в крике, узнай я о том, что ожидания больше нет. Звуки, долетавшие из городка, били в оконные стекла. Посвистывал маневровый паровоз, грохотали колеса телеги, гулко разносился колокольный звон. Стучало сердце у мальчишки. Оно стучало громче всех этих гаснущих вечерних звуков.

Родители появлялись неожиданно. Так бывает, когда очень ждешь. Поначалу они словно не замечали меня, озабоченные собственными пальто, обрывками фраз, принесенными с улицы, лампой, обедом. Со стуком падала на пол обувь, они меняли башмаки на тапочки, потом щипали лучину, растапливали печь, и пока все не затихало, не успокаивалось, я пребывал в одиночестве. В полном одиночестве, потому что ожидание сразу же покидало меня. Куда оно исчезало? Может, выскальзывало за дверь и ныряло в болото, уходило на дно? А может, забивалось в щель в полу? Или обвивалось вокруг нарисованного на картине солнца, которое с таким старанием изобразил ученик отца? И мне было грустно оттого, что я терял мачеху. И никак не мог осознать это противоречие. С таким нетерпением ждал родителей, а когда они приходили, огорчался. Я молчал, когда отец, заметив разбросанную повсюду штукатурку, бранил меня и обзывал неряхой, лентяем, упрекал в том, что не ценю труд своего отца, и меня не мешало бы отдать в подмастерья к сапожнику, и что Господь Бог нередко посылает человеку в наказание таких вот мальчишек.

Золушка с корзинкой в руке, а в корзинке — роза. Меня же ждут примеры по арифметике и разгневанный отец на другом конце стола. Другой мир? Все — грязно и неуютно обнажено. Зоори, где эта мелодия? Не слышу больше ее. Услышу ли когда?

Уже значительно позднее я увидел дерево. Было мне шестнадцать лет. Мы отдыхали в Паланге. Моя подруга Алдона в насмешку забросила в речку Ронже мою бамбуковую палку. И при этом добавила: дескать, я тощий, тоньше этой палки, а зубы у меня, как у ихтиозавра.

После обеда я один отправился побродить по морскому побережью. Там лежали на берегу рыбачьи лодки. Они пропахли смолой и рыбой. Я остановился возле них.

Я видел ножки стола — под одну из них была подсунута щепка. Видел дыру в диване и вылезающие опилки. Видел свои грязные ногти. Я ковырял в носу. И мне хотелось и смеяться, и плакать. Чувствовал это бесконечное ожидание родителей, которые еще не скоро вернутся.

И тогда я решался на борьбу. Надо прогнать прочь это ожидание. Напугать его. Уничтожить. Рассмешить. Я распахивал окно, слушал крики чибисов и набирал полную грудь угрожающей прохлады.

Я был индейцем. Смелым и беспощадным. Мои руки цепко держали окровавленные скальпы врагов. Ожидание должно было ускользнуть в открытое окно.

Я был рыцарем. Протыкал обоюдоострым мечом потолок, разбивал вдребезги электрическую лампочку, рассекал диван. Я должен был изрубить ожидание в куски.

Я был каннибалом. С шипением кипела вода в огромных котлах, в них варились белокожие. Комната гудела от огня и дыма. Ожидание должно было сгореть или задохнуться.

Я был клоуном в цирке. Кувыркался через голову, ласточкой сигал на пол. Заливался дурацким смехом. Ожидание надо было развеселить.