Боли уже нет. Внутри огромный ком. Он даже не помещается в мозгу, он застрял в черепе. «Надо ехать к доктору Игнасу», — мелькает спасительная мысль. Гаршва торопливо надевает костюм. Пальцы не слушаются. На брюках заело молнию, но все-таки с нею удалось справиться. Галстук? Он ни к чему. Деньги? На столе лежит восемь долларов. На такси хватит.

Рыжий человек из лифта. Вспомнился вдруг почему-то. А может, он — смерть? Или Господне предупреждение?

Господи, Ты видишь, как я несчастлив.

Я знаю, что поздно, но все равно спаси меня.

Я обещаю.

Я порву свои записки, свои стихи.

Не буду думать о том, о чем нельзя размышлять смертным.

Буду молиться.

Уйду в монастырь.

Господи, хоть на пороге смерти помоги мне.

Я верую. Я верю. Ты прощаешь в последнюю минуту.

Отпускаешь грехи всей жизни.

Боже, Боже, в Твои руки…

Го-о-о-осподи-и-и-и!..

— Зоори, Зоори, — шепчет Гаршва.

Где этот Зоори? Кто этот Зоори? Почему существует Зоори? Я потерял Зоори. Помогите мне найти его! Может, он улетел? Пасите! Антанас Гаршва визжит. Он орет. И колотит кулаками в стену. Выскакивают кнопки. Репродукция Шагала взлетает кверху и теперь висит вверх ногами.

По мосту идет Stanley. Он слегка покачивается, порожнюю бутылку из-под Seagram’ он выбросил в East River. Stanley докуривает сигарету, отшвыривает ее прочь и оглядывается. На мосту пусто. В самом конце его виднеется удаляющийся человек. Stanley облокачивается на перила и смотрит на Великий Нью-Йорк. Скала громоздится на скале. Небоскребы. Плывут лодки и буксиры. Вдалеке торчат трубы. Громыхает по рельсам поезд. Он несется на большой скорости.

Stanley осторожно перекидывает ноги через перила. На воду он не смотрит. «Id'z sra'c», — говорит он и молча летит вниз.

Без нескольких минут двенадцать. Гаршва сидит на цветастом линолеуме. Он в раю. У подножия голубых гор. Вокруг цветут цветы, и большие бабочки лениво машут крыльями, точно опахалами. Гаршве хорошо, прохладно. В руке у него роза. Лицо мертвой женщины. Лепестки легкие, как занавески. Гаршва держит лист бумаги и рвет его на узкие ленты. У него счастливое лицо. Лицо тихого идиота. Он нюхает бумагу. Вместо лица у него морда шиншиллы.

По-прежнему поднимается вверх книжная пыль. Солнечный луч освещает голую стену, репродукция болтается теперь в тени. Чистый небесный цвет. Уютно.

На странице распластался летящий ангел, очень длинный и бледный. Прямо ему на ноги кто-то поставил стакан с водой, которую так и не выпили. Стены обиты темно-коричневой материей. Три светлых квадрата выделяются на темном фоне: окна с закрытыми ставнями и дверь. Посреди комнаты — стол. У стола отец с матерью. Отец высокий и сутулый. Голова у него маленькая, птичья, виски седые. Отец необычайно подвижен. Руки у него постоянно ходят ходуном, шелестят переворачиваемые страницы газеты. Мать восседает, подобно статуе, подперла голову руками, взгляд устремлен на кровать. Иссиня-черные волосы зачесаны наверх, раскосые глаза прикрыты ладонями, сквозь растопыренные пальцы влажно поблескивает напряженный взгляд. Ее высокая грудь ритмично вздымается, зеленый абажур керосиновой лампы заливает лицо мертвенным светом, и стеклянный человек в углу — улыбается. Он стоит неподвижно и улыбается широко раскрытым ртом. Во рту у него нет зубов, пиджак на нем ярко-красный, а на голове островерхая голубая шапочка с золотым пузырьком. Такие шапочки носят сказочные волшебники. Сквозь стеклянную фигуру Мартинукас ясно видит поникшие листья фикуса. Они напоминают вислые уши собаки дворника, которая торчит возле конуры. Мартинукас не помнит, когда этот стеклянный человек появился в углу. Наверное, он нужен, раз родители не прогоняют его прочь.

Мартинукас лежит в постели. Ему жарко, в ушах звенит. Непрерывное шипение, звук, напоминающий приглушенный пых самовара, с шумом отдается у мальчика в ушах. В комнате тихо, поскольку настенные часы остановились. Остановились они несколько дней назад, и починить их некому. Обе стрелки на циферблате слились в одну. Мартинукас знает — часы показывают ровно двенадцать. Который сейчас час, мог бы сказать отец — свои серебряные часы он засовывает в кармашек жилета. Шелестит газета у отца в руках, а мать по-прежнему сидит, подперев белыми руками иссиня-черную голову.

Временами на улице раздаются глухие шаги. И тогда отец слегка разворачивается к закрытому ставнями окну и ждет, пока шаги удалятся. Затем снова шуршит газетой. Стеклянный человек замер в углу с раскрытым ртом, и Мартинукас боится, что если золотой пузырек шевельнется, случится что-то страшное. Поэтому Мартинукас поворачивает голову и видит раскрытую книгу на круглом столике рядом с кроватью. Кроме того, на столике стоит бутылка с приклеенной красной бумажкой. Точь-в-точь язык у собаки дворника. Мартинукас усмехается и продолжает разглядывать книгу. Бледный ангел все так же устремлен ввысь. Писатель, что написал эту книгу про ангела, — очень хороший, жил он на Кавказе и фамилия его… Мартинукас старается вспомнить фамилию, и тотчас в нем возникает желание взглянуть на стеклянного человека. А вдруг золотой пузырек уже шевельнулся? Мартинукас наконец отваживается поглядеть в угол, но тут наплывает зеленая мгла от лампы, и мальчик засыпает.