Скрип дверцы шкафа! И я в одном прыжке оказываюсь между Леной и шкафом…

Из которого вываливается голая Джоззи. Ну, не стопроцентно голая, но в достаточной степени, чтобы я застыл на целую секунду со здоровенным биноклем в оттопыренной после прыжка руке, как последний идиот.

— О-о-о, — хищно говорит Джоззи и разводит обеими руками. — Я не вовремя? А с другой стороны, что же это такое — женщина всего-то захотела покопаться в шкафу, а блондинка уже у его постели! А день еще только начинается! Что же будет вечером?

Теперь я знаю, что делает Лена, когда вообще не понимает, что происходит. Она приоткрывает рот и смотрит на нас поочередно с жалобным выражением. Компьютер на стол она поставить так и не успела.

А еще я теперь знаю, что со мной происходит в таких случаях. У меня отказывает мозг. Он целых три секунды занят вот чем: мыслит. Насчет того, что я стою между двумя бокалами вина, красного и белого, и каждое — бесконечно гениально. Я знаю, которое из них — мое, но как отказаться от другого, хотя бы не прикоснуться к нему губами?

Лена — никакое не шардонне. Это настоящая сицилийская инзолия, нечто почти никому пока не известное, но дайте ей еще пять лет… Или нет, она вьонье, великий, полный безумных ароматов сорт, до понимания которого мир тоже не скоро дойдет.

А Джоззи — боже ты мой, Джоззи, что же ты делаешь.

А ничего она не делает, так и стоит, вопросительно расставив руки, и сверкает на нас обоих глазами. И я стою. С биноклем.

— Да прикрой же мне грудь, в комнате посторонние! — восклицает, наконец, она. — Ты же видишь, что я ни в чем! Эй, ты хорошо понимаешь итальянский?

И поскольку я так и стою столбом, Джоззи вырывает из моей руки бинокль (бросив на него презрительно-изумленный взгляд), швыряет на кровать, хватает обе мои руки (они безвольно висят) и продевает у себя под мышками. Прижавшись ко мне голой — и, как я чувствую, мелко дрожащей — спиной.

— Это вот так, — говорит она, превращая двумя рывками мои руки в подобие бюстгальтера. — А, я понимаю — прошло всего два дня, и ты уже разучился это делать. Потому что…

Она бросает прищуренный взгляд на Лену:

— Потому что грудь бывает не у всех.

Она, конечно, могла бы употребить для этой цели и собственные руки — но так ведь она же говорит. А в этой стране, напомню, говорят руками. С иностранцами — все равно по-итальянски, только очень медленно и раздельно. Вот так она и поступает, произнося с помощью рук целую речь:

— Я понимаю, дайте ему три дня, говорит он, и он во всем разберется. Но если блондинка спешит, то разобраться можно и быстрее, ведь так? А неприятности в таком случае…

Лена, которая, естественно, не понимает ни слова из этого вдохновенного потока итальянской речи, с дрожащими губами пробирается к двери, так и не выпуская из рук полуоткрытого компьютера. Я только слышу из коридора робкое «ой, извините меня, Сергей». И становится тихо.

Спина Джоззи больше не дрожит. Она чуть дергает плечами, освобождаясь от моих рук, и садится на кровать. Ну, и я сажусь туда же. Почему-то опять с биноклем в руке. Джоззи относится к нему теперь с уважением.

— Только ни слова ни из какой оперы, — негромко предупреждает она меня.

— Vissi d’arte, — не желаю подчиняться ей я. — «Бесполезны усилия». Что бы я ни делал, всё идет не так.

— Плохо. Во-первых, я не люблю арии, которые уже, кажется, употребляются в рекламе мыла. А во-вторых, Глория поет, что ходила молить Мадонну. А ты вместо этого… нет, но вы посмотрите на этот бинокль. Он для морского боя?

Я молчу, и Джоззи мое лицо не нравится.

Когда я по-настоящему свирепею, то заглядывать в зеркало мне в голову не приходит. Но мне сообщали, как я выгляжу. И напоминали историю с солдатами Александра, что ли, Македонского — одни, приходя в ярость, краснели, другие становились бледными, и полководец считал, что вторые для противника опаснее. Это как раз мой случай.

— Я что тебе вчера обещала? — наконец не очень агрессивно говорит она. — Я обещала, что драться не буду. Ну и вот.