Итак, ждем. Ждем молодого человека Лены. Он — ветер. И еще ждем неизвестно чего. Чуда.

В таких случаях всякий нормальный человек заготавливает сценарий. Удачную, желательно остроумную фразу, на нее должен последовать ожидаемый ответ — и так далее.

Я заготовил следующее:

— Привет вам, Лена. Помните, нас познакомил Василий Павлович? Я местный жиголо.

— Ой, и правда жиголо?

— Ну, на самом деле они все давно ушли в интернет и там сгинули. А я тут по делам…

Заготовка не понадобилась. Она окликнула меня сама. И упрекнула: когда же я ее замечу? Лежу тут, лежу, а он ходит мимо и ходит. Мы ведь уже знакомы, вроде как.

А через несколько минут разговора сама же сказала: слушайте, а пойдемте куда-нибудь поедим, а то я тут озверею от изоляции.

Отлично: а откуда взялась изоляция?

— Думала, что поеду на Сицилию в компании, а получилось наоборот, — сморщила нос она.

Всё правильно. Хороший, честный ответ. Могла бы сказать чуть точнее: раз в жизни собралась провести с молодым человеком несколько дней в пятизвездном отеле на прекрасной Сицилии — ну, ведь видно же, что ей эти пять звезд не очень привычны — и вдруг всё пошло не так.

Вот она теперь здесь лежит — и ждет. Да-да, очевидный ответ на мой прежний вопрос «что она тут делает» такой: она ждет.

Вот как бы только выяснить, что стало с этой ее «компанией». Где она. То есть он.

И мы пошли — вечером — в Таормину-верхнюю, в «Жирную пальму».

Называется это заведение, естественно, не так, а почему-то «Тирамису». Хотя это никакая не кондитерская, а полноценный ресторан. Он, как и многое в Таормине, прилепился к почти вертикальному горному склону и напоминает полку: вот вы идете по средневековой улице, находите маленькую вывеску — то самое «Тирамису», спускаетесь по каменной лесенке и видите перед собой балюстраду, ниже которой — довольно-таки обширная площадка с двумя десятками столиков, правее — задворки старинного дома, где кухня. А ниже площадки, понятное дело, уходящие во тьму сады и черепичные крыши, а ниже садов — вон там море, мигает огнями корабликов.

— Мутант, — восхищенно сказала Лена, глядя на ту самую пальму среди столиков. И действительно — такой толщины ствол каждый день вы не увидите. Мясом они ее, что ли, подкармли-вают?

Конечно, меня тут знают. Это одно из трех-четырех любимых мест у нас с Джоззи, когда мы выбираемся к морю.

Мои итальянские парни на месте, охраняют меня с этой как бы наблюдательной площадки над нашими головами, откуда можно в случае чего бегом спуститься к столикам. Что-то там едят стоя. Я полчаса назад сделал несложный маневр: подождал их у канатной дороги, дал им шанс с достоинством оказаться в одной с нами кабинке. При этом я своих парней демонстративно не замечаю. Может, им кажется, что я их всё еще не засек.

Никаких американцев нет даже на горизонте. Все-таки послушались и отстали?

В общем, полная свобода для классической сцены: уверенный в себе местный житель в расцвете лет, с резкими чертами лица и конским хвостиком светлых волос на плечах, кормит восторженную блондинку и ощущает себя королем мира.

И я говорю: а знаете ли, Лена, что японцы считают: кроме четырех классических вкусов — соленый, горький, кислый, сладкий — есть еще пятый вкус? Умами, то есть мясной. И вот его-то мы сейчас…

И я заказываю вино и небрежно поясняю: хорошая работа с местным сортом — инзолией, это один из примерно десятка виноградников на вулкане. Я сам на таком живу и работаю.

Она сверкает глазами и подается вперед — но вспоминает, что я-то никак не должен знать, что она побывала в моем скромном жилище; и, осторожно подбирая слова, просит меня рассказать о нем.

И я рассказываю, и я говорю после этого: знаете ли, Лена, средний человек различает до десяти тысяч запахов, но у женщин больше вкусовых сосочков на языке и более высокая плотность таковых. Поэтому женщины лучше воспринимают вкусы. И вообще они лучше.

А Леночка как раз в этот момент начинает ежиться, с сомнением рассматривая меню, пока я не замечаю: это моя территория, здесь я угощаю. Она откровенно вздыхает с облегчением, сообщает: я трепетно отношусь ко всем, кто меня кормит — неважно, дома, на кухне, собственными руками или вот так.

Мы пьем вино, я смотрю на Лену поверх лампы со свечой, поставленной на наш столик. Это очень хорошая девочка, ее смех — он начинается с басовитого «ха», потом как бы застывает: она смущается. У нее странная полуулыбка, все время видны заячьи зубы. И сжатые постоянно руки на столе, правая иногда отползает вбок и жестикулирует, левая остается намертво приклеена к скатерти. Иногда она стучит по столу пальцем, но все же придерживая эту стучащую руку другой.

Лена — это детское ожидание того, что придет кто-то хороший и что-то даст. Хоть яблоко, что ли. Или вкусное мясо и вино. В моем случае для нее всё и подавно просто, я же ее намного старше. И я — человек, написавший роман о войне, «автор очевидно зрелый, сильный, уверенный, ни на кого не похожий». При этом якобы понятия не имеющий, что она всё это про меня знает.

А она не имеет понятия, что этот самый уверенный и зрелый автор сидит сейчас напротив нее и не может поверить своему счастью. Сколько ей лет — двадцать три, двадцать четыре? И кто написал вот эти строчки —