— Как это возможно? — изумился Чески. — Кто был инициатором?!

— Мартенсон! Он позвонил Малкольму пять минут назад и заставил его появиться через двадцать минут в парке на Reade Street! Это на Бродвее!..

Чески покачал головой и вдруг засмеялся тем беззвучным смехом, который отличает людей вдумчивых и рассудительных.

— Что такое, сэр? — заволновался МакКуин.

— Мартенсон заставил Малкольма сменить место встречи. Он уже ждет их неподалеку от парковой зоны почти в центре Манхэттена.

МакКуин беспомощно посмотрел в окна по сторонам, назад, и посмотрел, наконец, на напарника.

— Мистер Чески… сэр… но мы же на мосту по направлению к Бруклину?..

— Вот именно, малыш. И развернуться нам, как ты понимаешь, нет никакой возможности. Сейчас два идиота — один старый, а второй в расцвете сил — доедут по мосту до севера Бруклина, потом развернутся и поедут обратно. В участок, я так думаю, потому что в парке у Бродвея никто нас уже ждать не будет.

И Чески снова закурил и вспомнил о родителях. Сколько можно пить?.. Впрочем, разве можно такой вопрос задавать шестидесятидевятилетнему старику и женщине того же возраста? Все глупо, глупо… Если бы Чески был богат, он отправил бы их на лечение и продлил жизнь обоим на пару-тройку лет. Но он не может этого себе позволить. Генри Чески не везет в этой жизни. Он толст, потеет, когда ест, задыхается на лестницах и чертовски нищ. Обо всем этом можно было не думать, если бы не отсутствие внимания женщин и присутствие боли от созерцания того, как медленно умирают его старики.

Впрочем, насчет отсутствия внимания женщин он погорячился. Оно есть и еще какое. В глазах каждой встречающейся на его пути милашки он читал: В жизни не видела такого урода.

Задумавшись, он еще раз попытался спросить себя, почему его так интересует дело этого русского.

Хотелось спать и есть. Расставив приоритеты, Чески велел МакКуину прижаться у какого-нибудь кафе, где есть удобоваримые сандвичи и приличный кофе.

Малкольм приехал в парк, что неподалеку от Бродвея, будучи твердо убежденным в том, что Мартенсон его уже ожидает. Он и звонил уже оттуда, подумал Стив, а сейчас просто контролирует пространство. Его душила злоба, и он недоумевал, почему русский еще жив и почему он так весело сообщает ему о ямайцах.

Первой мыслью главы «Хэммет Старс» было, что Мартенсон нашел с черными общий язык, как находил все время проживания, и сейчас пытается атаковать его с двух сторон. Чего Малкольму не было нужно, так это второго фронта. А ну-ка, если Мартенсон сказал ямайцам: «Я дам вам не два миллиона, а пять, но вы снимете голову Стива Малкольма и принесете ее мне»?

Все может быть. Если с ямайцами может договориться один, то почему не сможет другой на более выгодных условиях? Ямайцы — народ мобильный и предприимчивый. Как знать, не свалят ли сейчас его, Малькольма, на травку сразу, едва нога его ступит на газон?

Малкольм выбрался из машины в тяжелых раздумьях. Вышел, прикурил и направился к столетнему дубу, раскинувшему тяжелые ветви почти над самой землей.

Неизвестно, какие мысли еще пришли бы в его голову, но через пять минут после того, как он втоптал окурок в податливый грунт, раздалось:

— Два с половиной месяца, Стив. Десять недель. Кто бы мог подумать…

Малкольм обернулся и увидел скучающего у северной стороны дуба Мартенсона. Тот тоже курил и тоже о чем-то думал.

— С того момента, как я понял, что ты подписал мне приговор еще до отъезда из США, я все думаю и думаю, Стив: зачем тебе могла понадобиться моя смерть?

Малкольм оторвался от дерева и приблизился к советнику.

— Ты сильно изменился, старина.

— Сейчас ты можешь глумиться, Стив. Ты, как и я, уверен, что находишься здесь в безопасности. Тебя удивляют синие круги под моими глазами, которых отродясь не бывало? Неухоженность прически? Морщины, разрезавшие щеки и лоб, или проступившая седина? А какие, по-твоему, превращения должны происходить с человеком, который понял, что его хочет убить тот, кто доселе казался ему почти отцом родным? Однако подойди к зеркалу и ты, босс. Посмотри, что с тобой сделали сутки моего пребывания в Нью-Йорке. Ожидание смерти хуже самой смерти, верно?

Окончание фразы Малкольму не понравилось, ему понравилось начало.

— Эндрю, дружок… Давай, забудем все, что было? — Малкольм, почувствовав прилив сил, положил руку на плечо советника. — Ты знаешь мой грех, но ты знаешь и то, как я могу благодарить людей за верность…

— Да, я знаю. Подтверждение тому я встречаю ежедневно. Сначала Вайс со спецзаданием, потом русские эмигранты в туалете гостиницы, потом гватемальские выродки, сейчас — ямайские отморозки. Ты славно доказываешь мне свою благодарность.

— Эндрю, сейчас все может быть по-другому!

— По-другому и будет. Обещаю тебе. — Отстрельнув пальцами окурок, Мартынов посмотрел на бывшего босса мертвым взглядом. — Я, собственно, зачем здесь, Стив… Неделю назад я метался в поисках выхода и ждал смерти. Сейчас, когда я имею возможность держать тебя и твоих выродков в узде, мечешься ты. У меня сложилось впечатление, Стив, что мы занимаемся с тобой пустыми хлопотами…

— Так и есть, Эндрю! Мы глупим и тешим себя глупой надеждой! Но мы же умные люди, Эндрю!.. А умные люди всегда смогут договориться! Я знаю тебя пять лет, старик, ты знаешь меня столько же, мы изучили повадки друг друга лучше, чем кого-либо! Эндрю! — Малкольм сжал локоть Мартынова, тот не сопротивлялся. — Вернуть бы время назад… Впрочем, зачем его поворачивать вспять? Рой опротивел мне своим слабоумием. Его присутствие рядом оскорбляет меня и мою дочь. Ты знаешь, как она к тебе относится… Три года назад она плакала, когда руку ей предложил Флеммер. Но тогда я не знал, кто есть ты, Эндрю! Мэри уже сегодня готова подать на развод, и я быстро все устрою. Что может быть крепче обещаний дружбы, чем предложение руки своей дочери?!