– Ох, это совершенно справедливо, – согласилась Мэри-Джейн.

Затем она снова взглянула на Мону, примерно так же, как смотрела на нее наверху. Они сидели напротив друг друга, как обычно садились Роуан и Мона, только Мона заняла место Роуан, а Мэри-Джейн – место Моны. Мэри-Джейн рассматривала серебряную вилку и вдруг опять перевела взгляд на Мону.

– В чем дело? – спросила Мона. – Ты смотришь на меня так, будто что-то произошло.

– Все смотрят на тебя, когда ты беременна. Так всегда бывает, как только это становится известно.

– Я знаю об этом, – сказала Мона. – Но в твоем взгляде есть что-то иное. Другие приходят от этого в восторженное состояние, ласково смотрят на меня, с любовью и одобрением, но ты…

– Что такое одобрение?

– Похвала, – ответила Мона.

– Я намерена получить образование, – сказала Мэри-Джейн, решительно тряхнув головой. Она отложила вилку в сторону. – Что означает этот узор на серебре?

– Сэр Кристофер, – сказала Мона.

– Ты считаешь, мне уже поздно пытаться стать истинно образованной личностью?

– Вовсе нет, – ответила Мона. – Ты слишком умна, чтобы позднее начало смогло обескуражить тебя. Кроме того, ты уже достаточно образованна. Ты просто образованна по-другому. Я никогда не бывала в тех местах, где тебе приходилось жить. Я никогда не чувствовала ответственности.

– Да ладно. Я и сама не всегда хотела быть такой. Ты знаешь, что я убила человека? Я столкнула его с пожарной лестницы в Сан-Франциско, и он упал с высоты четырех этажей в каком-то переулке и размозжил себе голову.

– Почему ты это сделала?

– Он пытался оскорбить меня. Он накачал меня героином, пытался изнасиловать и говорил, что мы с ним должны стать любовниками. Он был проклятый сутенер. Ну вот, я и столкнула его с лестницы.

– Кто-нибудь знает об этом?

– Нет. – Мэри-Джейн тряхнула головой. – Я не рассказывала эту историю никому другому в семье.

– Я бы тоже не рассказала. Хотя многие в нашем клане способны на такие поступки. Сколько девушек, как ты думаешь, стали добычей этого сутенера? Ведь именно так говорят в подобных случаях, не так ли?

Эухения прислуживала за столом, не обращая на них ни малейшего внимания. Телятина с виду была превосходна, хорошо обжаренная и сочная. В легком винном соусе.

Мэри-Джейн кивнула.

– Куча девчонок. Полные идиотки.

Эухения поставила перед ними холодный салат из картофеля с горошком – еще одно блюдо по рецепту Майкла Карри, приправленное маслом и чесноком. Старая служанка шлепнула большую ложку салата на тарелку Мэри-Джейн.

– У нас не найдется еще молока? – спросила Мона. – Что ты пьешь, Мэри-Джейн?

– Кока-колу, пожалуйста, Эухения, если вы не возражаете. Я, конечно, могу встать и принести ее сама.

Эухения захлебнулась в ярости от такого предложения, особенно из-за того, что оно исходило от какой-то новоявленной родственницы, да еще и совершенной деревенщины.

Она поставила на стол банку и стакан со льдом.

– Ешь, Мона Мэйфейр! – Эухения налила молока из картонного пакета. – Ну, начинай же.

Мясо показалось Моне отвратительным на вкус. Она не могла понять почему. Ей всегда нравилась пища такого рода. Теперь же, как только перед ней оказывалась еда, Мона испытывала отвращение. Возможно, просто обычный приступ дурноты, подумала она, и это только доказывает, что все развивается согласно графику. Аннелле сказала, что вкусовые ощущения изменятся примерно после шести недель. Правда, это было до того, как она объявила, что ребенок уже был трехмесячным чудовищем.

Мона пригнула голову. Маленькие обрывки, лоскутки того последнего сновидения снова вернулись к ней, очень настойчивые и наполненные ассоциациями, которые убегали с немыслимой скоростью, стоило ей попытаться схватить их и удержать в памяти, чтобы постичь смысл всего сновидения.

Она снова откинулась на спинку стула и начала медленно пить молоко.

– Только оставь упаковку, – сказала она Эухении, суетившейся рядом, сморщенной и внушительной, сверкающей глазами то на нее, то на нетронутую тарелку.

– Она будет есть то, что ей захочется, не так ли? – спросила Мэри-Джейн, стараясь помочь Моне.

Такая милая! Сама она с аппетитом расправилась со своей телятиной и шумно стучала вилкой по тарелке, пытаясь наколоть кусочки грибов и лука, которые еще оставались от салата. Наконец нервы Эухении не выдержали, и она вышла.

– Вот салат, ты хочешь его? Возьми, пожалуйста. – Мона подтолкнула тарелку к Мэри-Джейн. – Я до него даже не дотронулась.

– Ты уверена, что не станешь есть?