Мало-помалу среди слушателей семинара возникла атмосфера растерянности, и наконец Элан — плотный, коротко подстриженный, решительный — встал и спросил профессора, не считает ли он, что им сегодня лучше разойтись.

— Нет, — сказал Генри Ратлидж. И, помолчав, спросил: — Почему же?

— По-моему, вам нездоровится, профессор.

— Нет-нет, — поспешно сказал Генри. — Все в порядке.

Я вполне здоров.

Занятия возобновились, но через некоторое время профессор неожиданно прервал Джулиуса, читавшего свой доклад о Бакунине.

— А какой в этом смысл? — спросил он.

Столь необычное поведение профессора окончательно сбило их с толку: Дэбби нервно заерзала на стуле, Майк выронил карандаш, Кейт оцепенела. Вопрос профессора не был адресован Джулиусу — он был обращен ко всем — и прозвучал резко и неистово. Генри Ратлидж внезапно утратил свою очаровательную непринужденность.

— Как вас понять, профессор? — спросил Элан.

— Я спрашиваю, — сказал профессор, весь дрожа, — я спрашиваю: какой смысл изучать Бакунина или Маркса? Ничего же все равно не изменится.

Сэм Фаулер с изумлением уставился на профессора: белый человек утратил самообладание!

— Как же так, я, вы знаете, специализируюсьпо политической теории, — сказала Дэбби, внезапно испугавшись за судьбу своего диплома: а что, если семинар закроется?

Генри улыбнулся ей, и лицо его перестало подергиваться.

— Я имел в виду… — сказал он, стараясь овладеть собой и найти более или менее правдоподобное объяснение своей вспышке, — я хотел поставить под вопрос… практическое применение изучаемого нами предмета. Какое воздействие может это иметь на жизнь каждого из нас?

— Мы изучаем факты, — сказал Майк после некоторого молчания, — и составляем свое мнение о них.

— А наши мнения руководят нашими поступками, — сказал Джулиус. — Во всяком случае, должны ими руководить.

— Да, разумеется, должны, — сказал профессор, — но позвольте вам заметить, что они ими не руководят. Двадцать лет я преподаю политическую теорию, а Америка прогнивает все глубже… и не похоже, чтобы процесс этот мог приостановиться.

Студенты, едва успевшие оправиться от первого потрясения, были снова наэлектризованы — только на этот раз слова профессора не смутили их, а взбудоражили — никогда еще Генри Ратлидж не называл Америку прогнивающей страной.

— Вы еще молоды, — продолжал профессор, — но поверьте мне: молодые люди вроде вас ежегодно покидают эту аудиторию, изучив все, что требовалось изучить, — так, во всяком случае, предполагается, — но ничего не происходит. Наше общество с каждым шагом лишь глубже погрязает в трясине всяческой мерзости…

— И это говорите вы… — промолвил Дэнни, потрясенный неожиданным прозрением профессора.

— Я хочу, чтобы вы избежали ошибки, — сказал Генри Ратлидж, — но, боюсь, вам ее не избежать. Вы будете убеждать себя, что теория и практика могут существовать раздельно. Придя к такому заключению, вы запутаетесь в силках чисто академической мысли и упустите возможность реального политического воздействия.

— Но мне казалось, — заметила Кейт, — что вы в какой-то мере обладаете таким воздействием.

— Каким это образом?

— Через сенатора Лафлиыа, — проговорила она с запинкой.

Генри поглядел на нее пристально и жестко.

— Вовсе нет, — сказал он. — Когда-то я стоял в виде украшения на его триумфальной колеснице, только и всего. Но если бы в то время я пользовался каким-либо влиянием, этот человек не превратился бы в реакционера, каким он стал теперь.

Для Элана не могло быть сомнений в том, что мнение, высказанное профессором, не было продиктовано одним лишь запоздалым сожалением по поводу того, что всю свою жизнь он пребывал в заблуждении. Элан, священник, именующий себя коммунистом, с некоторого времени начал предполагать, что Генри Ратлидж не так уж счастлив. К этому заключению он пришел потому, что слишком непрочными оказались те ценности, в которые, как всем было известно, верил профессор. После окончания семинара (доклад Джулиуса о Бакунине так и остался недочитанным) Элан немного задержался. Он подошел к профессору и спросил его, должен ли он продолжать работу над докладом о Прудоне или они снова вернутся к Бакунину.

Взгляд Генри рассеянно блуждал по лицу священника. Профессор никак не мог сосредоточиться на заданном ему вопросе.

— Не знаю, — пробормотал он. — Да… Нет, пусть сначала закончит Джулиус.

— Хорошо, — сказал Элан и нерешительно шагнул к двери, боясь проявить излишнее любопытство и вместе с тем тревожась за профессора, который, как ему казалось, нуждался в поддержке. — Если вы сейчас не очень заняты, профессор, может быть, выпьем по чашечке кофе? — неожиданно предложил он.