Так, а где у меня зубная паста? Да-да, не привычный порошок, а полужидкая масса, состоящая из толчёного мела, толики соды, мёда, отвара лекарственных трав и какой-то дряни, не дающей всему этому засохнуть. Вкусно, между прочим! Только щётка тяжёлая - мерзавцы-ювелиры решили, что государю-императору невместно пользоваться костяной или деревянной, и сделали её из золота. Щетина, правда, обыкновенная свиная.

Бритву этим вредителям не доверил - тульские оружейники на заказ отковали из обломка турецкого ятагана не хуже, чем сделали бы в Золингене. Кстати, а сейчас так кто-нибудь по металлу работает? Надо среди пленных поискать, а то Лопухина просила хороших и недорогих мастеров. Тут уж куда как дёшево обойдётся.

– Веди, Будённый, нас смелее в бой!

Во время бритья почему-то всегда напеваю этот марш. Поначалу цирюльники очень удивлялись. Сейчас удивляться некому - разогнал эту шайку-лейку, оставив трёх парикмахеров для жены и дочерей. А уж с собственной щетиной справлюсь самостоятельно. Тем более не люблю, когда у горла орудует остро заточенной железякой совершенно посторонний человек. Кутузову бы доверился, но фельдмаршальской чести урон в скоблении императорской хари. Чай не Европы, где чесальщики королевских пяток в фаворе. Мы скифы, да...

Ни одного пореза. Мастерство не пропьёшь, однако! Кёльнские воды идут на хрен - чистого спирту на ладонь, и растереть по лицу. Хорошо!

Наполеон явился злой как собака, и сразу начал с претензий. С какой цепи сорвался, недомерок корсиканский?

– Ваше Величество, я намерен заявить протест!

– И против чего же вы намереваетесь протестовать, Ваше Величество?

– Мои подданные живут впроголодь, у них нет даже белого хлеба!

– Да? И кто в этом виноват?

– Я говорю о тех, кто в посольстве.

Ерунда какая-то. Какое мне дело до французских дипломатов? Или он подразумевает, что там вообще нечего есть? Сочувствую... Но всё равно нужно уточнить.

Поворачиваюсь к Бенкендорфу:

– Александр Христофорович, вы можете прояснить ситуацию?

– У них просто кончились деньги, государь, а французское правительство не может прислать ещё из-за военных действий.

– Вот видите, Ваше Величество, всё и без моего участия выяснилось.

– Что именно?

– Их безденежье, - отвечаю Наполеону, и сразу шепчу министру госбезопасности.
– Не мог им в долг дать?

– Два раза давал, - так же шепчет Бенкендорф.
– Но Гавриил Романович посчитал посольство территорией иностранного государства, и так задрал пошлины...

– А чего они тогда в трактире не питаются?

– Пробовали, там их бьют.

– Твои?

– Мои следят, чтоб не забили совсем.

Наполеон кашлянул, намекая на то, что в приличном обществе принято разговаривать вслух. Деликатный, но настырный тип. Ладно, выпросил...

– Вопросы снабжения будут решены сегодня же, Ваше Величество, в долг и без лихвы. А пока предлагаю обсудить финансовые условия нашего соглашения о прекращении военных действий. Господин Державин, вы готовы озвучить российскую точку зрения в цифрах?

Гавриил Романович не только готов, но и рвётся сделать это. Удивительно, но поэт и государственный чиновник сочетаются в нём столь органично, что глядя на одухотворённое лицо, можно твёрдо сказать - вот человек, способный поверить алгеброй гармонию. Или измерить? Да какая, в общем-то, разница! Пусть хоть доказательство теоремы Пифагора в стихах напишет.

Может быть когда-нибудь и напишет, но пока двенадцать томов in folio заключали в себе банальную прозу, разбавленную скучными цифрами. И отдельно, на мелованной бумаге с тиснёной золотом печатью министерства финансов, итоговая сумма. Вот она как раз не показалась Бонапарту скучной.

– Два с половиной миллиарда франков?
– потрясённый французский император на всякий случай пересчитал ноли пальцем.
– Это немыслимо!

Ага, а сам не меньше пяти в войнах заработал. Пополам, это честно.

– Рублей, а не франков, Ваше Величество, - поправил Державин.
– За время вашего отсутствия начали чеканить монету с пониженным содержанием золота. Так что увы, только рублями.

– Кто?
– прорычал Наполеон. Кажется, его перестала беспокоить сумма, но появилась другая забота - выяснить имя мерзавца, покусившегося на святое право монархов. Да, только император может урезать франк.
– Кто это сделал?

Не подлить ли масла в огонь? В самом деле, почему бы нет?

– Мой дорогой друг, - я доверительно склонился к корсиканцу через стол.
– Вы позволите так называть? Вот и хорошо... Уже месяц, как чеканкой французской монеты не занимается только ленивый.