Бумс! Любимый стилет майора Толстого воткнулся в искусно сделанное деревянное чучело там, где у человека должна находиться печень. Бумс... серебряная вилка из столового прибора вошла точно в нарисованный голубой краской глаз. Фёдор Иванович изволил пребывать в меланхолии, и пытался развеять её упражнениями. Получалось плохо. В том смысле, что разнообразные острые предметы попадали в цель прекрасно, но меланхолия не развеивалась. Уж и вином пробовал прогонять - не уходит проклятая, и всё тут.

– Друг мой Теодор, ты напрасно грустишь!
– капитан Лопухин, деливший каюту с командиром батальона, настроением своим являл полную противоположность. Благодушие сквозило в каждом его жесте, и хотелось верить, что не бутылка коньяку в руке стала тому причиной.
– Ничего с твоим Ванькой не случится! Мы пока повоюем немного, а он как раз к нашему возвращению ходить научится.

– Болван бесчувственный.

Командир батальона напрасно упрекал своего начальника штаба - Лопухин не меньше его переживал за здоровье сестры и недавно родившегося племянника. Но так уж получилось, что им обоим не выпало оказии побывать в Петербурге с самого начала войны, и даже крестины прошли в отсутствие отца и единственного дяди, в честь которого и назвали младенца.

– Нет, друг мой Теодор, так не пойдёт! От твоей кислой рожи даже коньяк может превратиться в уксус.

– Он не может, он коньяк. А кое-кто пусть проваливает к чёрту.

Дурное настроение не позволяло Фёдору Ивановичу реагировать на шутки адекватно. Да пошли все в преисподнюю со своим коньяком! И с уксусом! Тут трагедия, можно сказать, а он кривляется, свинья...

– Как ты меня назвал?

Толстой вздрогнул и покачал головой - иногда способности Ивана Лопухина читать мысли просто пугали...

– Я что-то говорил вслух?

– Нет, кто-то слишком громко думал!
– капитан рассмеялся.
– Шучу, кое у кого эти самые мысли на морде написаны. Попроще бы ещё сделал, что ли.

– Фи, какое вульгарное слово - морда, - двузубая вилка для фруктов воткнулась манекену под кадык.
– Не нравится моя, сходи, посмотри на французские, они одухотворённее будут.

– Ну их к лешему, насмотрелся уже.

– Это через прицел, а ты вживую посмотри.

– По новым правилам русского языка существительное "француз" не сочетается с прилагательным "живой".

– Да? Значит, мы разговариваем на тунгусском...

– Ладно, уговорил, сейчас посмотрю.

На кораблях неспешно пробирающейся к Балтийским проливам флотилии, Красная Гвардия исполняла непривычную для неё роль тюремщиков. По уму, так нужно было отправить бойцов госбезопасности, но кто-то очень экономный решил, что раз дивизия Тучкова всё равно перебрасывается во Францию, то не произойдёт ничего страшного, если красногвардейцы в пути покараулят вынужденных союзников. Не смешно ли? Недавно лупили их в хвост и в гриву, а сегодня союзники... Но оружие под замком, и строгая дисциплина не предусматривает иных наказаний, кроме исключения из рядов действующей армии с предписанием немедленно покинуть корабль. То, что берегов не видно и в воде до сих пор плавают льдины, никого не волнует.

Кстати, кто издевательски обозвал эти лохани кораблями? Набранные по всему Балтийскому морю торговые и рыболовецкие суда даже в лучшие свои годы не претендовали на высокое звание кораблей, а сейчас, забитые под завязку солдатами в драных разноцветных мундирах, тем более. А тут ещё предписание кормить французов по нормам русской армии... На обилии жирной пищи изголодавшиеся организмы союзников отреагировали естественным образом. И теперь старая шведская шхуна смердела до невозможности. К ней не рисковали приближаться даже наглые чайки.

От запахов спасались всевозможными способами - большинство красногвардейцев курили трубки, некоторые вымачивали одежду в душистой кёльнской воде, а капитан Лопухин выбрал коньяк. Оный, по уверениям Ивана Михайловича, хоть и не перебивал перемешавшуюся с "ароматом" тухлой рыбы вонь, но позволял относиться к этому философически. Впрочем, такое отношение не мешало искренне ненавидеть Наполеона, с удобствами разместившегося на флагмане. Там, говорят, даже гальюн есть настоящий, а не те две жёрдочки в три ряда для вывешивания задницы за борт. При хорошей волне - определённая проблема...

Бонапартий - сука! Это из-за него красногвардейскому капитану, равному по чину полковнику прежней гвардии, приходится терпеть неудобства. Основное из них - невозможность в будущем рассказать дамам о подробностях этого, несомненно легендарного, похода. Тяготы и лишения военной службы бываю разные: одно дело - спать на снегу в зимнем лесу и питаться сухарями, сидеть сутками в засаде и отбиваться от превосходящих сил противника... оно почётно. Даже о жареных на костре лягушках можно поведать под восторженный блеск женских глаз, но не о французском поносе.