– Я говорил?
– живительное тепло, разливающееся по всему организму, сделало течение мыслей капитана вялым и тягучим.
– Наш Император намерен добиться не перемирия, а капитуляции.

– Чьей?

– Разумеется вашей.

– Извините, господин Граммон, но я не воюю с Францией.

– Да?
– вялость вдруг сменилась необыкновенной лёгкостью.
– Это легко исправить, прикажите подать перо и бумагу.

После того, как всё та же кухарка (единственная прислуга в доме, не считая конюха) принесла писчие принадлежности, капитан некоторое время потратил на освоение ручки со стальным пером. Удивительное и странное устройство... И в чернила не нужно макать каждый раз. Потом несколько минут ушло на сосредоточивание. Или сосредоточение? Впрочем, это неважно... главное, чтобы строчки получились ровные. По возможности, конечно.

– Извольте, месье Клюгенау!
– француз протянул Аполлону Фридриховичу исписанный лист.

– Что это?

– Документ, в котором Франция объявляет войну непосредственно вам!
– Граммон рассмеялся удачной шутке.
– За это нужно выпить!

– Непременно, - согласился поручик, бережно складывая бумагу.
– Водки?

– Да! За победу французского оружия мы будем пить русскую водку!

Пока офицеры аплодисментами благодарили командира за свежий каламбур, Манефа Полуэктовна спросила у мужа:

– Чего это они?

– Войну мне объявили.

– Нести вторую бутыль?

– Пожалуй, две...

Где-то перед рассветом скрипнула дверь спальни, и сидевший на кровати Аполлон Фридрихович повернул голову. Супруга...

– Чему обязан столь позднему визиту?

Как и водится в приличных семьях, чета Клюгенау спала раздельно, дабы не нарушать благочестие излишним... хм... Да и возраст, точнее, разница в нём. Согласитесь, в пятьдесят четыре года тяжело быть героем не только на войне. Особенно не на войне!

– Что делать, Аполлон?
– с несвойственной ранее фамильярностью спросила Манефа Полуэктовна, и присела рядом.
– Ты уже придумал?

Аполлон Фридрихович с неожиданной теплотой, появившейся впервые за пять лет совместной жизни, провёл кончиками пальцев по щеке застывшей от нечаянной ласки жены:

– Манечка... то есть... да, мне не оставили выбора.

Звякнули детали разобранного для чистки многозарядного пистолета, и этот звук будто пробудил Манефу Полуэктовну:

– Нам не оставили выбора.

– Ты женщина, и не должна...

– Перед алтарём... помнишь? И в радости и в горе... Не спорь.

Только сейчас Клюгенау обратил внимание, что его супруга одета в мужское платье, и в тусклом свете ночника обрисовывается нечто, заставляющее сердце биться быстрее, а дыхание - стать прерывистым и горячим. Как же хороша. Право слово! Может быть, немного подождать с войной?

– Манечка...

Манефа Полуэктовна улыбнулась, отчего милые ямочки на щеках стали ещё соблазнительнее, но тотчас приобрела прежнюю серьёзность:

– Идём Аполлон, нас ждут великие дела!

Какие именно дела, супруга не уточнила, но нервный жест, которым стиснула рукоять висящей на поясе мужниной шпаги, недвусмысленно выказывал намеренья. Брунгильда! Нет, валькирия!

– Дорогая, в первую очередь нужно позаботиться об офицерских денщиках и ординарцах.

Манефа Полуэктовна небрежно отмахнулась:

– Я ещё с вечера велела отнести им мадеры. Много мадеры.

Едва слышный скрип половиц. Свет от горящих во дворе костров проникает в окна и отбрасывает на стены причудливые тени. Две фигуры в темноте... Одна в дурацком завитом парике, съехавшем набок, другая радует глаз (если бы было кому смотреть) приятными округлостями в нужных местах. Тишина. Тяжёлый запах, от которого становятся дыбом волосы и бежит холодок по спине.

Шёпот:

– Не старайся перехватить глотку, душа моя. Ты и так вся перепачкалась... Знаешь, сколько сейчас стоит новый сюртук?

– Но ведь закричат.

– Если всё сделать правильно, то никто не закричит. Пойдём, покажу.

Скрип половиц сменяется звуком открываемой на смазанных петлях двери. Торопливые, и в то же время мягкие шаги... Опять тишина. Что-то звякнуло...

– Вот видишь, шомпол в умелых руках как бы не надёжнее ножа или шпаги. Господина Граммона сама, или помочь?

– Сама. Обратил внимание на ухмылку этого мерзавца?

– Когда он говорил о государе-императоре?

– Нет, когда меня глазами раздевал.

– Вот сука...

– Аполлон...

– Прости, дорогая, это непроизвольно.

Французский капитан умер с улыбкой на лице. Неизвестно, что ему снилось, но спи спокойно, дорогой господин Граммон, так и не вернувший себе приставку "де". Извини, но ты сам начал эту войну.