— А… а царские, палачи Европы.

Бугров нашел в себе силы улыбнуться.

— Видите, рядовые лучше разбираются в истории, чем вы, красный профессор.

С улицы донеслась автоматная очередь. И сразу же вторая, третья, пятая… Капитан подбежал к окну.

— И здесь началось, на нашей улице! Товарищ полковник, я должен принять меры. Вы идете?

— Да, иду.

Бугров молча, кивком головы попрощался с Шандором, его женой и вышел.

Не устоит, не выдержит испытания этот большой, шестиэтажный дом, расположенный на перекрестке, в центре Будапешта. Стены его будут исклеваны пулями. Снаряды продырявят его во многих местах, подрубят под корень первые этажи, пожар довершит то, что останется после работы пушек. Черный скелет рухнет в первых числах ноября, завалит обломками узкую улицу. И там, где он стоял, взовьется дымное, грибообразное облако пыли.

Едва успела закрыться, за Бугровым дверь, в «Колизей» влетели Стефан и два его «гвардейца». Все в просторных плащах-дождевиках, в тесных мальчиковых беретах, с искаженными от злости лицами. От каждого идет запах ямайского рома.

Стефан и его адъютанты выхватили из-под плащей автоматы, бросили их на стол, завопили, перебивая друг друга:

— Около Дома радио авоши расстреливают студентов.

— Из пулеметов. Без разбора.

— На помощь!

— На помощь!

И убежали, оставив в «Колизее» запах пороха, рома и псины.

Дьюла схватил один из автоматов, поцеловал его, с мрачной торжественностью произнес:

— Это в тысячу раз пострашнее намыленной петли Райка. Будапешт под угрозой расстрела.

— Ах, боже мой! Жужа, Марци, Юла!.. Шани, отец ты или не отец?! — Каталин вцепилась в мужа.

И Дьюла закричал на Шандора Хорвата:

— Чего же ты стоишь, апа? Бери оружие, защищай своих детей!

Старый мастер окаменело стоит посреди «Колизея», будто врос в пол.

Нет, не пришло еще время Шандора защищать своих детей. Он это сделает через несколько минут, когда увидит безмолвного Мартона, его посиневшие, обрамленные запекшейся кровью губы, когда увидит в мертвых, удивленно раскрытых глазах сына живые, невыплаканные слезы.

На улице, прямо под окнами, усилился шум, грохот, крики. Они ворвались в подъезд дома бывшего магната, потрясли лестничную клетку снизу доверху и протаранили себе широкую дорогу в «Колизей».

Девушки и юноши, в растерзанных одеждах, грязные, суровые, внесли убитого Мартона и положили на диван. Среди них нет ни Жужанны, ни Юлии. Они еще там, внизу, на улице, под покровительством институтских друзей. Их не пускают сюда, чтобы их слезы и крики не накалили до предела горе престарелых родителей.

Весь день, весь вечер томилась мать, страдала, предчувствовала недоброе, почти наверняка знала, что сын где-то гибнет, истекает кровью, зовет ее, прощается с ней. И все-таки, когда внесли его, удивилась, ахнула, не поверила своим глазам. Прильнула к нему, искала в его остывающем теле знакомое, родное тепло, хотя бы слабую искорку жизни, хотя бы дальний-дальний вздох. Не плакала. Ждала. Надеялась. Верила. Молчала.

— Убили!

И одно это слово вместило всю темную, как вечная ночь, глубокую боль осиротевшей матери.

Больше ничего не сказало ее отчаяние, ее горе. Только плакала Каталин.

Шандор бачи держал жену на руках и видел, чувствовал, как она тает, холодеет, становится невесомой. И страх потерять самого дорогого на свете человека притупил, заглушил на какое-то время жгучую, пронизывающую боль материнского слова «убили».

Юлия и Жужанна рвутся домой, отбивают у «национальных гвардейцев» ступеньку за ступенькой. Раздирают на них одежду, молотят кулаками, плачут и все выше и выше взбираются по лестнице.

На шестом этаже их догоняет Ласло Киш и приказывает своим молодчикам пропустить девушек. Стефан выполняет волю атамана и шепчет ему:

— Эта… невеста видела, как я его…

— Балда, не мог аккуратно сработать!

— Старался, байтарш, но… глазастые они, невесты. Что делать, комендант? Надо убрать и ее. Можно выполнять?

— Успеешь!

Ласло Киш натянул на свою маленькую хорьковую мордочку маску сочувствия и вошел в «Колизей». Никто не обратил на него внимания. А ему хотелось поиграть, блеснуть талантом артиста.

Киш стал перед убитым на колени, сложил маленькие, короткие руки на животе, зажмурился, зашлепал губами, делая вид, что молится богу.

Поднялся, спросил:

— Где его убили?

Стефан моментально сообразил, что к чему, охотно включился в игру атамана.

— Там… около Дома радио. За святую правду убили этого мадьяра-красавца. Мы отомстим за тебя, байтарш!

Ни мать, ни отец, ни сестра Мартона, ни его Юлия не слышали Стефана. Прислушивались только к своей боли, ее одну чувствовали, ей подчинялись, ее изливали в слезах.