Каждая кость ее отзывалась болью, но хуже всего было осознание поражения.

— Ты видел, как я упала? — спросила она сердито. — Стоишь там и не хочешь помочь мне?

Он ухмыльнулся и протянул руку.

— Сомневаюсь, что тебе нужна именно моя помощь.

Она почувствовала некоторую долю вины. Они оба знали, что она многим обязана Тузе, без него ей пришлось бы нелегко в ямах на первых порах. Сейчас он был свидетелем ее грубой ошибки, какую не допустил бы и новичок. Ведь он часто повторял ей, что во время танца требуется отвлечься от всего постороннего.

— Зачем ты сюда пришел? — спросила она, изучая царапины на своих ногах. — Надеюсь, не только посмеяться надо мной?

— Конечно, — улыбка его погасла. — Скажи мне, как твой грек?

Ика почти простила Тузу, когда он заговорил с ней на любимую тему.

— Сейчас, когда я его побрила, ты его и не узнаешь. Он может говорить, я была права, он такой же культурный человек, как мы с тобой.

— Тогда его вполне можно оставить одного. Танцорам приказано подготовиться к осмотру — будут отбирать участников предстоящего праздника. Ты тоже должна прийти.

— Но зачем? Ты же сам сказал, что я не готова.

— Приказ был четким — все должны явиться на смотр. Говорят, царь хочет отобрать новых, свежих танцоров для выступления на недавно построенной арене.

Ика вспомнила о том сооружении, которое видела в первый день по прибытии на Крит, о тех странных видениях, которые тогда возникли в ее сознании. Темный фасад, ненависть, исходящая от этих стен... неужели она снова все это испытает, переступив порог новой арены?

— Первосвященник может вызвать нас со дня на день, — продолжал Туза. — Чтобы приготовиться к смотру, мы должны отправиться немедленно.

— Я не могу уйти сейчас, — упрямо возражала Ика. — Ведь он едва двигается. Кто ему будет готовить пищу?

— Неужели он до сих пор не ходит? — Туза посмотрел на нее пристально, как надсмотрщик. — Ты уверена, что его кость срослась?

— Дело не только в его ноге. Что-то с ним происходит не то. Он потерял аппетит, спит целые дни напролет. Просыпается часто в плохом настроении и все время требует свое вино.

— Вино? Надеюсь, ты перестала подсыпать ему порошок? Ведь ты разбираешься в искусстве целительства и знаешь, насколько можно привыкнуть к маку.

Ика отвела взгляд в сторону: она ничего не знала о плохих свойствах мака. Чувствуя себя как никогда глупо, она ответила:

— В таких делах нужно взвешивать последствия. Я решила, что ему очень нужен сон, без него он не смог бы поправиться.

— Ты считаешь, что он беспомощен, как ребенок. А что будет, когда порошок закончится? Ты думаешь, что ему понравится твой способ лечения, когда его тело будет трясти и выворачивать наизнанку?

— Он не так уж долго принимал порошок, — она покраснела. — Он ему нужен для сна.

— Неужели? Или ты хочешь просто удерживать его при себе?

Ика вырвала свою руку, понимая, что это может быть правдой.

Голос Тузы смягчился.

— Я ничего не знаю ни о твоем великане, ни о том, какую роль он играет в твоей жизни, но ты не можешь обращаться с ним, как с неразумным пленником. Возможно, грек использует тебя, чтобы подчинить все своему контролю, но подумай хорошенько. Наша Мать привела его сюда по определенной причине. И пусть все идет, как она предназначила.

— Я почитаю Посейдона.

Он покачал головой.

— Разве одно исключает другое? Долго ли ты будешь сопротивляться пробуждению женственности в себе?

— Во мне нет женственности, — ответила она торопливо, не желая признаваться даже себе самой, что борется с желанием обнять Язона и забыться в его объятиях. — Я никогда не поддамся слабости.

— Не путай силу с упрямством. Хочешь ты этого или нет, но люди становятся сильнее, когда в них мирно сосуществуют два начала. Без любви и сострадания, смиряющих нашу силу и честолюбие, мы можем превратиться в человека, подобного Миносу, разрушающего истинное величие Крита.

Ика беспокойно обернулась по сторонам.

— Туза, не говори так.

— Многие люди согласны со мной. Они хотят остановить Миноса, пока еще не поздно.

— Но ведь это считается изменой, — прошептала она.

— Конечно. А ты разве думаешь по-другому? — Туза улыбнулся, но во взгляде его мелькнула какая-то напряженность. — Ну, Дори, ты стала настоящим минойцем. Хочешь донести на меня?

— Ты сам знаешь, что это не так. Я твой друг, Туза. Я беспокоюсь за тебя.

— Не о том беспокоишься, — сказал он задумчиво. — Как бы тебе всерьез не увлечься этим греком. Смотри, не впади в зависимость от него, как он впал в зависимость от твоего мака. Я боюсь, ты слишком привяжешься к нему, тогда уже тебе ничем не поможешь.