Это совсем убило Борю. Кто его просил. Это он нарочно. Такая дрянь. Чтобы насмешить публику. С чего он взял, что я литератор? Чтобы подбодрить? Все это окончательно смутило Борю. Он покраснел, ничего не мог сказать. Наконец, почувствовал, что надо как-нибудь выйти из этого положения, и вспомнил, что в руках у него стихи Новикова. Он сразу почувствовал под ногами почву. Милый Новиков очень кстати дал стихи. Все, что было, потом, Боря помнит до того ясно и отчетливо, что просто обидно становится, почему такие позорные события так цепко запоминаются. Едва только Боря произнес несколько слов, каких-то уж очень бессвязных, вроде того, что «вот и у меня стихи новой поэзии Новикова» и начал читать то, что было напечатано на листке, как сам почувствовал, что должен сейчас что-то произнести. Он хотел остановиться, не читать, но не мог, читал по инерции. Действительно, Боре не удалось дочитать стихи и до середины. Он уже и сам не понимал того, что читал. Это были, какие то новые опыты словотворчества. Стихотворение начиналось так:

На этом месте раздался такой оглушительный смех и свист, что Боре показалось, что ломаются стекла, сыплется штукатурка с потолка.

— Как не стыдно читать такой вздор.

— Вон. Вон.

— Малокосос!

— Дубина!

Звонок председателя, шум, крики. Боря не знает, куда ему деваться. Где те железные слова, которыми он должен сразить своих противников? Он стоит беспомощный, жалкий, и, кажется готов заплакать. Почему-то, некстати, вспоминаются слова Веры, той, маленькой, с оттопыривающимся платьем. «Надо делать вид, будто все равно. Даже веселее быть. Это я в книге вычитала, у Аннушки рубль пятьдесят стоит, можно марками». Ах, да, надо сделать совсем независимый вид. Жаль, что нет темного пенсне. Надо купить. Тогда не видны глаза, а рот можно скривить — и выйдет презрительная усмешка. Такой болван, Новиков. Зачем он всунул этот идиотский листок? Что ему стоило дать хорошие стихи. Ведь у него есть. Были прежде немного туманные, но красивые, а эти черт знает что такое. Если бы он прочел красивые стихи, ему бы все аплодировали, может быть, преподнесли бы цветы. Стихи чужие, да, но ведь артисты читают, чужие, и им хлопают и преподносят подарки.

— Господа, тише, тише, дайте высказаться, дайте докончить.

— Чьи стихи? Чьи стихи?

— Не стихи, а белиберда.

— Господа прошу успокоиться. — Председатель звонит без конца, но тишина не восстанавливается.

— Следующего, следующего оратора, этого — вон.

Это уже ни на что не похоже. Боря смотрит вниз. У самой эстрады какой-то студент. Размахивает руками. Глаза блестят. Так и кажется, что кинется на эстраду. В Боре вдруг закипает ненависть, настоящая, острая. Все обиды, какие когда-нибудь он помнил, всплыли и выкристаллизовались в одну, в крик вот этого студента:

— Следующего оратора. Вон — этого.

Вдруг Боря как-то холодно и сознательно берет стакан, наливает воды и опрокидывает на своего врага. Минута мертвого молчания. Мокрый студент вдруг вместо того, чтобы кинуться на Борю, убегает в боковую дверь. Раздается страшный хохот. Аплодисменты.

— Браво. Браво. Вот это гораздо лучше стихов.

Председатель лишает Борю слова за нарушение порядка.

— Ах, не утешайте, я себя вел ужасно. Мне просто стыдно показаться Грановской. Что она подумает?

— Ничего. Ничего, успокойтесь. Право, последняя выходка вас спасла, как это не странно, этот стакан воды развеселил публику, и вас бы непременно качали, если бы вы остались.

— Нет, вы смеетесь, Эдуард Францевич.

Сани поминутно покачиваются. Дорога плохая. Боря валится на Эдуарда Францевича.

— Ради Бога простите.

— Ничего, я вас держу. — Рука Эдуарда Францевича, крепкая и нежная обнимает Борину талию. — Так хорошо? Не упадете?

— Какой вы милый. Какой вы добрый.

— Вы раненый, пострадавший на диспуте, а я в карете скорой помощи.

— Была минута, когда я думал, что меня поколотят.

— Я бы не допустил до этого.

— Чтобы не огорчить Веру Арнольдовну?

— Да, я думаю, Вере Арнольдовне было тоже неприятно, но вам главным образом.

Пауза.

— Хотите проехать немного дальше?

— Плохая дорога.

— Мы выберем лучшую.

— Лучшую дорогу?

— Да. Лучшую дорогу.

— Иногда мне кажется, что вы говорите загадками?

— Я никогда не говорю загадками.

— Куда же мы?

— Вы не проголодались?

— Да, но дома.

— Дома одно, но, я не люблю есть дома. Поедемте в ресторан.

— Хорошо, только не через мост, дует, я без башлыка.

— Башлыки — вообще уродство.

В общей зале веселее, но в кабинете уютнее. И музыка слышна.

— Холодно, холодно. Надо побегать.

— Здесь негде.

— Тогда гимнастикой. Раз два, раз два.

— Вино?

— Хорошо. Ах, как приятно. А знаете, мне не стыдно.

— Стыдно?

— Не стыдно, что вот на диспуте. Тогда было страшно стыдно, готов был сквозь пол, вниз провалиться, а теперь ничего. Со стороны, это было очень смешно?

— Нет. Нет.

— Вы трижды главный. Я вам не кажусь странным?

— Нет, наоборот.

— На-о-б-о-рот. Смешное слово «наоборот», нет, не смешное, а приятное «рот», «рот». А ведь я никогда не ухаживал за барышнями.

— Да?

— Да. Это вас удивляет?

— Нет. Нисколько.

— Эдуард Францевич, вы говорили когда-нибудь с моей сестрой, с Верочкой, обо мне?