— Блейк ведь не такой, как тот… как его звали? Он не будет столь любезен, чтобы скончаться молодым, — сказал Дэвид Барнс, и в глазах у него появилось жесткое выражение. — Блейк будет жить и жить. Он похоронит всех, прежде чем решится на это сам.

— Если бы Блейк умер, то я бы тоже умерла.

— Ах, вам это только кажется.

Она не ответила. Через минуту она подняла на него взгляд и обнаружила, что он смотрит на нее с любопытством, словно видит в первый раз.

— Что? Что случилось?

— Вы не испытываете ни капли вины? — спросил он.

— Вины? — повторила она.

— Да, вины. Вины! Ваша жизнь проходит, а вы ничего не делаете.

Она покачала головой.

— Мне достаточно того, что я живу.

— Она живет! — прошептал он. — Это вы называете жизнью? В таком случае нет смысла говорить с вами.

Поспешно попрощавшись, он ушел.

— Барнс живет, словно отшельник, — говорила она вечером Блейку. — Он позволил искусству уничтожить свою жизнь. Но жизнь должна быть на первом месте, так ведь, Блейк? Искусство возникает только из прожитого, как цветок из семени.

— Ты все еще думаешь об искусстве? — спросил Блейк. Его серые глаза улыбались. — Я думал, что ты со всем этим уже покончила.

Прежде чем она успела посмотреть на него, он быстро произнес:

— Сюзан, сегодня я выдумал вечернее платье, которое хотел бы для тебя заказать: тонкая, жесткая золотая нить на красном фоне и под ним плотно обтягивающая подкладка. — Он начал рисовать в одном из маленьких блокнотов, которые были всегда у него под рукой. Она наклонилась над ним, глядя на стремительный бег его карандаша. Модели, которые он создавал для нее, ей начали нравиться. Вначале, когда он одевал ее в такие же экстравагантные вещи, она стыдилась, теперь же она свою фигуру уже считала материалом Блейка. Она охотно подчинялась ему. Потому что он был ее любовником, а она — его любовницей. Она продолжала жить своей жизнью, нанизывая на ее нить один фрагмент за другим. И только много позже она вспомнила, что в этот день Дэвид Барнс ни разу не упомянул о своих «титанах» и о том, над чем работает.

Блейк заявил:

— Рождество для меня, милая, ничего не значит. Тебе же стоит забрать детей и поехать навестить родителей. Если ты не исполнишь долга, то будешь чувствовать себя ужасно — примерно так же, как и я, если бы я это сделал. Поэтому я не поеду к отцу даже на ужин.

— А что ты будешь делать на Рождество, Блейк? — с беспокойством спросила она. Ей казалось, что она совершит предательство, покинув Блейка в первое их совместное Рождество. Но он ко всем праздникам чувствовал отвращение.

«Почему это мне кто-то должен напоминать о времени?» — всегда говорил он.

— Я, пожалуй, буду занят кучей дел, но ни об одном тебе не скажу. Скажу только, что если ты останешься, то тебе не позволяется замусорить мне дом какими-нибудь деревцами или украшениями, а детям — заваливать меня подарками, которые мне не нужны.

— Хорошо, — ответила она спокойно. Она никогда не знала наверняка, когда Блейк говорит серьезно. Она непрестанно наблюдала за ним, чтобы докопаться до истинного смысла того, что он имеет в виду, потому что его слова, как ей казалось, не отражали этого в полной мере.

Впервые она захотела хотя бы на минутку оторваться от него. Она до сих пор не могла разлучиться с ним ни на одну ночь и теперь начинала ощущать истощение. Он удерживал ее на таком уровне интенсивности жизни, который не был ей свойственен. Она похудела, хотя жила в полной бездеятельности. Сюзан хотелось уйти от него, присесть к камину в тихом, старом доме, где она не слышала бы ничего, кроме его тишины. В доме Блейка все было налажено в соответствии с его потребностями. Прислуга была нервной и избыточно учтивой. Даже Джейн не была прежней. Она занимала свою собственную комнату рядом с детской и не имела ничего общего с другими слугами.

— Джейн, на Рождество мы поедем к моим родителям, — сказала Сюзан.

— Джон это вымолил, — сказала Джейн.

— Я хочу отдохнуть, — медленно произнесла Сюзан, — хотя и не знаю точно, от чего.

Джейн явно хотела что-то сказать, но передумала и пошла упаковываться.

Когда Сюзан, наконец, решилась, праздник был уже у дверей; она снова прильнула к Блейку.

— Мне не хочется покидать тебя, — сказала она и посмотрела на детей. Джон в холле скакал на одной ноге туда-сюда, а Марсия чинно стояла в новой шляпе и пальто. Конечно же, она должна ехать. Детское сердце не выдержало бы такого разочарования. Но если бы она была одна, то не уезжала бы. Блейк был у нее в крови, словно дурманящий напиток, словно сладкая боль. Она закрыла свою жизнь перед всем, кроме Блейка.

— Как раз наоборот, ты очень хочешь покинуть меня, — сказал Блейк, и глаза его заблестели. — Тебе хочется уехать.

— Ты так думаешь? — воскликнула она. — Блейк, откуда ты знаешь?

— Ты немного иная, Сюзан, совсем немного. Я чувствую это, когда держу тебя в объятиях. Ты никогда до конца не уступаешь. Беги прочь и увидишь, как ты будешь скучать!

— А ты будешь скучать, Блейк?

— Конечно, буду, но не очень — мне нужно сделать кучу дел.