— Я думаю, что смогла бы завтра взять отгул и устроить дело со школой, — сказала Сюзан. Она уже давно не проводила с детьми целый день. В ней проснулась жажда общения. «Они не должны забывать, что я их мать», — подумала она с небольшой долей ревности.

И весь этот день им не нужен был никто другой, кроме Сюзан.

— Хочу, чтобы мне застегнула платье мама, — кричала Марсия. — Уходи, Джейн, ты старая и злая!

— Мама, я нарисовал птичек, — сказал Джон ревниво. — Иди посмотри на моих птичек!

После завтрака Сюзан отвела детей к мистеру Уизерсу, английскому священнику, который однажды приходил ее навестить.

— Нам нужна школа для Джона, — сказала она. Они сидели в настоящем английском салоне, окна которого выходили на старую, извилистую парижскую улочку. Пожилая и милая жена мистера Уизерса обратилась к детям:

— Угощайтесь бисквитами, мои милые!

— Она имеет в виду печенье, мама, — объяснил Джон шепотом, когда она подавала им коробочку.

— Подождите, — сказал священник.

— Французская школа, — повторила Сюзан.

— Ах, — сказал мистер Уизерс, — я не уверен, разумно ли начинать обучение ребенка на иностранном языке!

— Ах, нет, звонко вскрикнула миссис Уизерс, — ты не позволишь сделать их чужими! Это большое искушение, и человек не выдерживает его, даже не зная об этом. Иногда у меня возникает такое странное чувство, когда я возвращаюсь в старую добрую Англию. Если бы у мистера Уизерса не было паствы в Париже…

Но Сюзан все-таки определила Джона в расположенную поблизости маленькую школу, куда ходили соседские дети. Мистер Уизерс, наверняка, о такой школе и не слышал и уж точно бы ее не одобрил. Маленькие, опрятно одетые французы и француженки ходили туда каждое утро. Сюзан зашла в эту школу, когда они распрощались с мистером Уизерсом.

— Ну, конечно, — воскликнула директорша — полная женщина с приятным и свежим лицом, — почему бы и нет, мадам? Мы не против того, чтобы английские мальчики учились во французской школе! Тебе только шесть лет? Ну, так ты большой мальчик! Англичане такие рослые. А, ты — американец? А они еще выше англичан. Да, да, завтра, а лучше сейчас же, почему бы и нет?

После обеда они пошли в Лувр. Побродив по его залам, они остановились перед Венерой Милосской.

— Ты тоже так умеешь? — спросил Джон.

— Не знаю, — ответила Сюзан. Целый день она не вспоминала о вопросе, который задавала себе в прошлый вечер. Теперь же он снова вынырнул. Как гладка поверхность тела Венеры и как плавно переходят друг в друга все плоскости! В ней не было ничего угловатого, что нарушало бы гармонию формы.

— Джон, посмотри, — сказала она взволнованно, — прикоснись! — Сюзан подняла сына, чтобы он мог дотронуться до гладкого камня. — Посмотри, как сливаются все линии, словно они из воды! Помнишь морские волны, убегающие от корабля?

Дети смотрели на нее большими, непонимающими глазами.

— Пойдем, уже пора домой, — ласково сказала им Сюзан. А когда они вернулись, она накормила, искупала их и уложила в кроватки.

— Я уже сам умею мыться, — протестовал Джон. — Джейн всегда дает мне самому.

— Ну тогда я тебя просто вытру, — сказала она ему, когда он вылез из жестяной ванны. Сюзан, вытирая сына, прикасалась к его худому, но крепкому телу. Оно постепенно теряло округлость форм и становилось несколько угловатым. На какое-то мгновение она увидела его как статую: угол плеча и изгиб бедер, поворот головы… Она провела с ними целый день. Дети были счастливы, а она удовлетворена. На протяжении всего дня она могла в любой момент коснуться их, приласкать, взять их за руки, так что одну половину своего естества она насытила, но в другой давал о себе знать голод.

Когда дети были уложены в постели, она вдруг сказала Джейн:

— Я перед сном немного прогуляюсь.

За дверями ее ждал вопрос, не получивший ответа. Сюзан пересекла маленькую площадь и села на скамейку рядом со статуей старого генерала. На его плечах удобно устроились нахохлившиеся воробьи. Она сидела там долго, пока мадам и ее черноволосый помощник не закрыли щитом витрину и дверь лавки на ночь. Ночью маленькая площадь была так же тиха, как дома поле. Исключением было лишь маленькое кафе в дальнем углу. Но там столики уже были пусты. Мимо Сюзан прошла молодая пара; мужчина затащил свою спутницу в тень памятника и страстно, долго целовал.

— Alors [1] , — сказал он наконец с глубоким вздохом, и женщина на минутку прильнула к нему. Затем они покинули свое укрытие и пошли дальше. Сюзан они не заметили. Но она наблюдала за ними с такой жадностью, словно знала их. Она прямо-таки физически ощущала объятия мужчины и натиск его губ. Она сидела и думала о них, о таких людях, как они, вообще о людях и о непрекращающемся течении жизни, которая требует своего продолжения. И Сюзан как раз хотела схватить эту жизнь в руки и принудить ее существовать всегда. Те две фигуры, мужчина и женщина, стояли вместе, словно мрамор. Жизнь в своем высочайшем проявлении спокойна, и только мрамор может заключать в себе это возвышенное спокойствие, к которому стремится любое движение.