— Незаконченные, — повторила она.

— И вы, — сказал он, повернувшись к ней, — счастливы, вы довольны, что совсем ничего не сделали?

Он смотрел на нее пронзительным взглядом, и она не могла солгать.

— Не совсем, — сказала она тихо. И затем она начала оправдываться перед ним, как перед взрослым человеком: — Обстоятельства моей жизни…

Но он не слушал ее.

— Есть человек по имени Дэвид Барнс, скульптор, который купил дом недалеко отсюда, старую усадьбу Грейнджера; вчера вечером он обедал у нас. Увидев ту голову, которую вы сделали, он воскликнул: «Кто сделал это?» И когда мама рассказала ему, он сказал: «Скажите ей, чтобы зашла ко мне».

— О, Майкл, он действительно так сказал?

— Да. Частично поэтому я и навестил вас сегодня. Вы пойдете?

— Я не знаю.

Она смотрела на его картину: темный лес под вечерним небом, маленькая фигурка на лошади, несущаяся навстречу опасности.

— Да, вы пойдете.

— Пойду? Я не уверена.

— Вы пойдете завтра.

— Я не знаю.

— Если вы не пойдете, будете жалеть об этом всю свою жизнь.

Она хотела возразить, но не смогла. Ее глаза были полны слез, а сердце — чувством, которое она не могла объяснить.

— До свидания, — сказал Майкл мягко. — Я сегодня вечером зайду к Дэйву Барнсу и скажу ему, что вы будете у него в три. Вы знаете Дэвида Барнса, он сделал в прошлом году ту огромную статую, которая выиграла приз Чикаго; Ранний Титан, назвал он ее.

Когда Майкл ушел, она осталась в мансарде, и ей было ужасно тоскливо. Ничего подобного она до этого не испытывала.

«Я не могу оставить Джона и не могу взять с собой, — думала она, но в ее подсознании выстраивался план. — Я могла бы попросить маму прийти посидеть с ним некоторое время. Потом, если нужно будет, я могу договориться с кем-нибудь регулярно…»

Она спустилась вниз, искупала и накормила Джона и старательно приготовила обед. И когда Марк пришел, она ничего ему не сказала о том, что собирается сделать, теперь она это знала определенно.

Она быстро натянула перчатки у двери гостиной, бегло оглядывая ее. Все было в порядке. Джон спал наверху. Ее мать сидела в большом кресле, сняв туфли и поставив ноги на скамеечку для ног. Она рассеянно просматривала журнал.

Сюзан сказала:

— Если он проснется до того, как я вернусь, ему можно дать апельсиновый сок и кусочек тоста. Но я скоро вернусь.

— Приготовить что-нибудь на ужин? — спросила мать.

— Все уже готово, только разогреть. Но я вернусь раньше.

— Хорошо, — сказала мать и пролистала страницы до рассказа. Когда она стала читать, на ее лице появилось отсутствующее выражение.

Сюзан закрыла за собой дверь, вышла на яркий свет весеннего послеобеденного дня и направилась по улице к остановке автобуса. Она попросит водителя, чтобы тот высадил ее поближе к воротам усадьбы Грейнджера. Потом она пойдет вверх по тропинке под старыми разлапистыми канадскими елями и потом, и потом — она не могла представить себе, что потом случится. Пожалуй, она войдет в дом, где великий скульптор создает свои произведения, будет слушать его, когда он будет рассказывать ей, что он собирается сделать, и будет спрашивать у него обо всем, на что она сама не нашла ответа, на что никто, с кем она когда-нибудь встречалась и кого знала, не мог ответить. Всю жизнь она была как одинокий путник в темном лесу, из которого она теперь выходит на свет. Она будет учиться, узнает, как создать то, что она себе наметила.

Но когда Сюзан вышла перед воротами усадьбы Грейнджера, то попала на совсем иную почву. Ей стало страшно. Что же она начинает, и чем все это кончится? Возможно, она бы вернулась, снова вошла бы в автобус, если бы он не тронулся с места и не исчез в облаке пыли. Возможно, она повернулась бы и ушла, если бы ночью не провела целые часы без сна, если бы не воображала себе этот момент, если бы не мечтала о нем и при этом не подавляла свои мечты. Уже ночью она знала, что пойдет; желание поговорить с Дэвидом Барнсом было слишком сильным, чтобы она могла в этом себе отказать.

— Что случилось? — спросил в полусне Марк, когда она зажгла свет, так как не могла оставаться в темноте. Ей надо было убедиться в существовании комнаты, своей постели и бельевого шкафа.

— Ничего, — сказала она и погасила свет.

А теперь Сюзан входила в ворота точно так, как это виделось ей во сне, прошла между развалившимися столбами из красного кирпича, направилась вверх по широкой, извивающейся дороге, посыпанной песком, к колоннам старого дома в колониальном стиле. Она поднялась по ступенькам к дверям и позвонила. Никто пока что не заботился о ремонте ветшающего дома. Ступеньки расшатались, и доски ходили у нее под ногами. Ее мечта закончилась у дверей. О том, что случится за дверями, у нее не было предчувствия. Может быть, у него будет высокая фигура, суровый вид; эдакий титан, создающий титанов, великий, как его произведения.

Двери распахнулись, и в них появился маленький мужчина с густыми черными усами. Он был на несколько дюймов ниже Сюзан, с животиком и покатыми плечами. Она бегло осмотрела его руки — большие, сильные, как у шахтеров, ногти были грязными.

— Что вам надо? — спросил он грубо.

— Я Сюзан Гейлорд. Меня послал Майкл.

Он смотрел на нее из-под черных, мохнатых бровей и черных, растрепанных волос. Он был волосат, как горилла.

— Так это вы та девушка, — сказал он. — Проходите. Это хорошая голова, но отвратительно отлита. Сама бы вы ее могли отлить лучше.